Лев и зимняя Роза

18. «Какой же я идиот!» Лев.

За окном уже давно сгустились синие декабрьские сумерки, переходящие в непроглядную черноту зимней ночи, а я всё сидел за столом в кабинете, уставившись в монитор, где замер очередной абзац краеведческого очерка, не поддающийся редактуре. Строчки расплывались перед глазами, смысл ускользал, и я в который раз ловил себя на том, что уже пять минут смотрю в одну точку, не видя ни букв, ни связей между ними, а в голове — пустота, только тихий, навязчивый гул собственных мыслей, которые упорно возвращались к одному и тому же, к одному и тому же образу, к одному и тому же имени, которое я запретил себе произносить вслух. Мотя, как обычно, устроился у меня на коленях, свернувшись тяжёлым, тёплым клубком, в котором угадывалось полное, абсолютное кошачье блаженство.

Я уже собирался закрыть ноутбук и пойти варить себе очередную кружку кофе — бесполезную, безвкусную, просто чтобы занять себя чем-то, — как вдруг экран телефона, лежащего рядом с клавиатурой, вспыхнул, разорвав полумрак комнаты холодным, белесым светом. Я машинально скользнул по нему взглядом, не придавая значения — обычные уведомления, спам, рабочие письма, — и замер. Это было уведомление от приложения, которое я установил всего несколько дней назад и о котором успел пожалеть уже сотню раз, потому что оно было как дверь, которую я поклялся себе не открывать, но открывал снова и снова. Приложение той самой социальной сети, где у неё был аккаунт.

Уведомление гласило: «Rosy Escape начала прямой эфир».

Я смотрел на эти слова, и палец сам, помимо воли, потянулся к экрану. Хотя здравый смысл при этом просто вопил: «Не надо. Не смотри. Это не твоё дело. Ты дал ей свободу — так будь мужчиной, прими этот выбор». Любопытство, тоска, надежда — всё это смешалось в один тугой, болезненный комок, и я нажал на уведомление.

Экран моргнул, загружаясь, и через секунду я увидел её. Роза сидела в каком-то кресле, на фоне светлой стены, с идеально уложенными волосами, с тем самым выражением лица, которое я видел на её фотографиях сотни раз — приветливым, открытым, чуть-чуть загадочным, но при этом абсолютно непроницаемым. Таким, каким оно бывает, когда она работает. Когда она не настоящая. Когда она — Rosy Escape, а не та Роза, что пила со мной глинтвейн и плакала у меня на плече. Я сжал зубы, но не выключил. Смотрел, как растёт число зрителей — сотни, тысячи, — как летят комментарии, как она улыбается в камеру своей отточенной, профессиональной улыбкой, от которой у меня теперь сжималось сердце.

— Дорогие мои, — заговорила она, и голос её лился ровно и плавно, как и полагается в эфире, — я приготовила для вас кое-что особенное. Не реклама, не конкурс, не очередной спонсорский пост. Сегодня я хочу поделиться с вами тем, что родилось у меня здесь, — она прижала руку к груди, и этот жест показался мне до боли знакомым, — за последние дни.

Я усмехнулся. За последние дни. Интересно, что именно она имела в виду? Те дни, что провела здесь, со мной? Или те, что вернулась в свою московскую жизнь?

Комментарии взрывались восторгом:

«Ой, что-то новенькое!»

«Рози, ты интриганка!»

«Давай, мы готовы!»

Тысячи зрителей, тысячи сердечек, тысячи лайков. А она сидела и улыбалась, королева этого цифрового балагана, и я с каждой секундой всё острее чувствовал, как во мне закипает глухая, бессильная злоба. На неё? На себя? На весь этот дурацкий мир, где она была там, а я — здесь, и между нами теперь не только сотни километров, но и эта стена из экрана, из пикселей, из фальши?

— Представьте себе, — продолжала она, и её голос стал мягче, почти интимным, доверительным, — старый деревянный дом в зимнем лесу. Представьте, как за окном тихо падает снег, крупными, ленивыми хлопьями, укрывая землю пушистым, белым одеялом. Как в печи потрескивают дрова, разбрасывая тёплые, золотистые блики по комнате. Как пахнет деревом, воском и… книгами. Много-много книг, старых, потрёпанных, с пожелтевшими страницами, которые хранят в себе чужие истории, чужие жизни, чужие тайны…

Я замер. Она описывала мой дом. Мою кухню. Мои книги. Каждое слово ложилось на картинку, которую я знал до мельчайших деталей. Она что, решила сделать репортаж о своём побеге? Рассказать подписчикам, где пряталась? Сердце заколотилось быстрее, в висках запульсировала кровь.

Комментарии летели с бешеной скоростью:

«Как романтично!»

«Где это?»

«Хочу туда!»

— Представили? — продолжала Роза, и её глаза, глядящие прямо в объектив, казались огромными и влажными. — В таком волшебном месте мог бы жить волшебник или… писатель, который рассказывает о том, что близко его сердцу. О простых вещах, о которых мы в нашей городской суете совсем забыли. О первом снеге, который ложится на ещё не замёрзшую землю. О запахе свежеиспечённого хлеба от старой соседки. О случайных встречах, которые меняют всё.

А я сидел, вцепившись в телефон, и не верил своим ушам. Она говорит обо мне? Или это просто такой собирательный образ? Имени то она не называла. Да и вообще… «Представьте себе…» Никакой конкретики. Что она задумала?

— Что-то вроде такого, только вслушайтесь в эти слова, — сказала Роза, опустила глаза вниз и начала читать:

«По воскресеньям, задолго до рассвета, когда зимнее небо за окном ещё чернильно-чёрное, а петухи только начинают перекликаться за околицей, Анна Павловна зажигала на кухне единственную лампочку под старым жестяным абажуром и принималась месить тесто. Тёплый, чуть сладковатый запах опары разливался по дому, забирался во все углы, пропитывал тяжёлые шторы на окнах и половики, выстиранные ещё прошлым летом, — ей всегда казалось, что сын должен почувствовать этот запах за сотни километров, в своём шумном, бетонном городе, где пахнет только бензином и пылью. Пирог поднимался в русской печи, румянился по краям, и в эти часы дом, такой пустой и тихий в остальные шесть дней недели, вдруг наполнялся жизнью, ожиданием, надеждой, которая с каждым годом становилась всё тише и горше, как остывающий уголёк в золе…»