Личная жизнь

Художник

— Рисуй, пацан, что-то в тебе есть, — говорил Сёмыч, рассматривая его рисунки.

Сёмыч — местный запойный художник приходил в школу раз в неделю, в четверг. Он вёл уроки изобразительного искусства, рисование, одним словом. Сёмыч был талантливым, но в их городке никто этого не понимал…

В этот большой город Художник приехал начинать новую жизнь. И когда час назад прошёл через раздвижные двери гостиницы, то и в голове не держал засесть здесь в ресторане.

Его новая жизнь начиналась ранней весной. Кап-кап-кап, – хлюпала оттепель, прохожие вздрагивали от пробирающей сырости, а здесь, в этом зале, саксофон завораживающе грустил Мишеля Леграна, мягко ступали официанты, негромко переговаривали посетители. Захотелось остаться, согреться, завтра – рабочий день в чужой бригаде. Не известно ещё, почему от них так неожиданно ушёл художник-оформитель, и ничего хорошего в том, что они берут его, «кота в мешке», без предварительной беседы, поверив рекомендациям его школьного друга.

Художник сидел у окна, поставив локти на стол и соединив ладони под подбородком. Временами он хмурился, и, похоже, старался отогнать от себя какие-то мрачные мысли.

За соседним столиком сидела влюблённая парочка. Волосы у девушки коротко пострижены. «Как у моей жены», — подумал художник. Художнику нравились длинные волосы.

«А мы никогда с женой не смотрели друг на друга такими глазами», — с грустью, а затем и с завистью, думал он.

Они поженились, когда ему было всего восемнадцать. Он – выпускник школы, она, его жена, новая училка музыки. Тоненькая, с мягкими завитушками на затылке.

«Она, как белый цвет, — думал он, рассматривая затылок отвернувшейся к стене жены. Она всегда так делала, когда засыпала. Ему казалось, жена стесняется его. — На ней можно написать любыми красками. Что напишешь, то и будет твоим».

Высокий, стройный. Он от природы был броско красив. И это не единственный её подарок, природа вообще была с ним щедра. Люди, узнав, что он художник, как правило, просили нарисовать их портрет и всегда ждали от него каких-то странностей. Странностей не было. А было умение забавно рассказать байку, часто выдаваемую за историю из жизни. Умел хорошо петь под гитару, читал рэп.

К своим же тридцати сделался высоким, с растрёпанной бородой, нескладным мужчиной по прозвищу Художник.

В их городке пользовалась спросом акварельная роспись стен. Особенно клиенты оставались довольны абстрактной его росписью. Он слыл трендовым, стильным художником. Спросом пользовались и его иллюстрации. Их заказывали, за них платили в богатых домах. Опыт воссоздания чужого приходил, но не синтезировался в своё. Художник пытался в окружающем мире рассмотреть его потаённую душу, увидеть никем не видимое. Не случилось. Картины не рождались. Иногда Художник объяснял это тем, что искусству нужны тишина и сосредоточенность, а его жизнь суетлива и поспешна. Но он знал: причина не в этом.

Белый квадрат холста манил и пугал его одновременно.

Ещё Сёмыч говорил: «Пиши всё, что бог на душу положит…». Но, то ли Бог ничего не положил, то ли дырявая душа его всё роняла. И уже давно неприкаянно стоял в гостиной мольберт с застывшим на нём пятном недописанных пионов в синей вазе.

Время шло, а он так и оставался хорошо зарабатывающим рисовальщиком.

Художник закрыл глаза и потер лоб. Художник почувствовал, как подступает отчаяние. Стало трудно дышать. Он подлил себе до краёв ещё не потеплевшей водки, подошел к окну и приподнял раму.

Там, за верхушками тополей, огромное небо. Оно похоже на небо над бабушкиным домом.

Прошлым летом, когда бессмысленность жизни окончательно скрутила, поехал он в заброшенную деревню. Нашёл бабушкин дом. Соседские дома, когда-то кирпичные и добротные, не сохранились – разобрали на строительный материал. Затянувшиеся ямы на их месте заросли сиренью и шиповником. И только бабушкин дом одиноко стоял со съехавшей набекрень прохудившейся крышей. В одном окне даже сохранилось запыленное стекло. За домом толпились одичавшие деревья бывшего сада. Вдохнув глубже, он почувствовал запах яблок, гниющих в траве под ними. На почерневшей двери висел замок, и он не стал вламываться в дом. Перевесился через подоконник с отслоившейся краской и заглянул внутрь. Сердце сжало виной и памятью. Затем сел на покосившиеся ступени крылечка и огляделся. Рядом живой веткой поникла умирающая черёмуха. Люди не бывают так честны в своих чувствах как природа.

Воспоминания освободились от слоя нынешней жизни и наполнили его ощущением детства. Вспомнилось, как на зорьке они с соседским Стёпкой шли по заливным лугам, затем по краю лесочка к озеру удить рыбу. Вечером медленно, поднимая серую пыль, шло коровье стадо по улице. Затем бабушка наливала ему пузырчатого парного молока. «Умаялся?» — спрашивала она. Все это пришло ему на память, пока он сидел на облупленных ступеньках.

Он поднял глаза. Над ним — родниковое небо. И так светло стало на душе, так свободно.

И почему-то казалось тогда — это единственное, что важно. Стало пронзительно одиноко. Он почувствовал себя песчинкой, маленькой, ничего не значащей. Он вспомнил, что смертен. Удивительно, но он никогда ещё об этом не думал. Зачем тогда вся эта суета? Навалилась безысходность, и он не мог и не видел смысла избавиться от неё.

Это изматывающее ощущение своей ничтожности было с ним долгое время. Неразборчивое дружелюбие прибивало к нему разный люд, но никому из них он не отважился бы признаться, что несчастлив.

Утром следующего дня он привычно заваривал кофе, когда на кухне появилась заспанная жена, потянулся к ней. Это было неосознанное движение. Отчаянно хотелось разорвать ощущение никчемности и одиночества прикосновением к кому-то родному, тёплому. Безразличный кивок жены остановил его. Она сделала вид, что не заметила его порыва.

Неделю тому назад на стоянке возле дома его окликнул мужчина из припаркованного рядом джипа. Он остановился. Мужчина вышел. Он не сразу и понял, о чём говорит этот человек, а когда понял, не мог поверить в то, что слышал.