Личное отношение

Два

Ноябрь

Серое небо, серые тучи, серый осенний мир и асфальт, мокрый от противно моросящего дождя, тоже серый.

Унылый, как знания отдельных индивидуумов сто третьей группы, занятие у которых по идиотизму душевному я согласился провести вместо Татьяны Львовны в собственный законный отпуск.

– Антипова, – я перевожу взгляд с тоскливого пейзажа за окном на не менее тоскливую физиономию будущей коллеги, – в вашу голову мысли приходят только умирать. И анатомия у вас вместо религии. Верите, что кости и суставы есть, но ничего о них не знаете. Садитесь уже, Валерия Викторовна.

От измученной жертвы, что враз светлеет ликом, я досадливо отмахиваюсь, ставлю точку напротив её фамилии и нового мученика, оглядев испуганно притихших личинок в белых халатах, к своему столу радушно подзываю.

Пододвигаю к мнущейся жертве череп.

– Крыловидно-нёбную ямку покажите нам, Алексей Андреевич.

– Крылонёбную? – моя жертва переспрашивает жалобно.

Кидает затравленный взгляд на собратьев по разуму, и тяжёлый вздох я сдерживаю с большим трудом.

– Крылонёбную, – я соглашаюсь покорно, – но лучше всё ж крыловидно-нёбную. Как говорил ещё мой преподаватель, учить надо названия полные, а не сокращения, дабы, заслышав вопрос на экзамене, от волнения буковок никаких не пропустить и слов неприличных не получить.

– Угу, – Алексей Андреевич мычит невразумительно.

Отвечает кое-как.

И, получив выстраданную тройку, отпускается с миром, а по кабинету разносится облегченный слаженный выдох, поскольку вместо пыток очередного страдальца я объявляю получасовой перерыв, что нужен больше мне, чем им.

Не они выслушивают третий раз за день корявый пересказ учебника с вольной трактовкой и опусканием «ненужных» деталей, что делается исключительно дрожащим голосом и с видом агнца, идущего на заклание.

Отдохнуть требуется мне.

Проветрить голову.

И сигарету, прислоняясь к холодной колонне крыльца, выкурить. Подслушать неожиданно разговор двух девиц, что ёжась от порывов ветра, останавливаются рядом, смотрят в сторону ворот, около которых притормаживает уже знакомый суперкар.

– Штерн совсем ножками не ходит? – первая вопрошает с издёвкой.

Получает пропитанный завистью ответ:

– Куда ей…

– Рождаются всё же некоторые с золотыми ложками, – плохо скрытая зависть первой всё же выплескивается.

И, стряхивая пепел, удержаться не получается.

Я поворачиваю голову, смотрю на Дарью Владимировну, что своего, выбравшегося из машины, мажора по имени Лёня тормошит, подпрыгивает, активно жестикулирует, машет рукой идущему к ним Эльвину.

Кажется в слишком сером и холодном дне чужеродной и яркой.

Ходячим детским садом.

И моей головной болью на пару со своим закадычным другом Элем, поскольку ни одно занятие просидеть спокойно они не могут. Занимаются ерундой, дурачатся, заставляя скрипеть зубами от злости и одновременно прятать улыбку.

Вспоминать себя и Стиву.

– Эль, Козлов ждать не будет, – задорный голос Дарьи Владимировны, успевшей распрощаться с мажором, разносится по всему двору.

Собирает внимание.

Она ж упирается руками в спину кривляющегося и сопротивляющегося Эльвина, пыхтит и к крыльцу его буксирует:

– Он опять заставит нас изображать ворсинки за опоздание. Присели – встали. Присели – всасывает, встали – не всасывает. Не хочу ворсинкой!

Юрия Павловича Козлова Штерн копирует театрально, пародирует его монотонный замогильный голос, которым ещё нам он зачитывал лекции по гистологии.

И засмеяться хочется.

Только медовые глаза уже натыкаются своим взглядом на меня. Теряется на миг Дарья Владимировна, но моргает и снова опаляет окружающих улыбкой:

– Добрый день, Кирилл Александрович!

Эльвин ей вторит.

И я им киваю, отвечаю, а тяжёлые двери хлопают, выпускают Кулича, что при виде моей парочки недобро прищуривается, сверкают холодом рыбьи глаза.

– Какие знакомые всё лица, – он улыбается ядовито.

И развесёлый дуэт притихает.

Перестает кривляться.

Вспоминают явно свои воззвания в трупной, где Кулич в это время с обычным для него апломбом и пафосом вещал первому курсу всю важность анатомии и выбранной ими профессии заодно, а потому дружное «Ку-ку», заглянувших в комнату, Штерн и Бахитова в его речь не вписалось, уменьшило градус торжественности и Кулича почувствовать себя униженным и оскорбленным до глубины души заставило.

– Здравствуйте, Руслан Матвеевич, – парочка здоровается вялым хором.

Пытается проскользнуть мимо, но Кулич их тормозит и обернуться заставляет:

– Вадиму Вадимовичу объяснительную уже написали?

– Мы… – они переглядываются.

Становятся враз похожими на растерянных детей, и, глядя на самодовольство, что расцветает в улыбке Кулича, во мне закипает злость.

Беззаботная парочка – моя головная боль и мои студенты. Издеваться и измываться над ними имею право только я. И отправить писать объяснительные за придурковатое поведение во время моей пары могу их тоже только я.

– Руслан Матвеевич, – я окликаю его негромко, откидываю щелчком пальцев окурок и сам к ним направляюсь, – мы же уже договорились, что со своими студентами я разберусь сам.

– Договорились, но что-то не заметно, чтобы вы с ними разобрались, Кирилл Александрович, – Кулич выговаривает визгливым громким тоном.

И на нас оглядываются.

Смотрят.

– У кого-то гистология должна начаться, – я перевожу взгляд на затихших студентов, и намёк они понимают сразу.

Исчезают.

Испаряются, пока Кулич прожигает ненавистью меня.

– Они вели себя непозволительным образом, – он цедит сквозь зубы, кривит побелевшие от гнева губы.

– И они уже ответили за это, – тихое бешенство я игнорирую, стряхиваю его руку с рукава моего пальто. – Мне пора идти. Всего хорошего, Руслан Матвеевич.

Вот только хорошего не получается.

Кулич догоняет меня на лестнице, останавливается в подножии и, задирая голову, выговаривает, глумливо и скабрезно: