Личное отношение

Четыре

Май

– Нет, Кирюха, ты всё ж везунчик. Такой цветник и весь у тебя, – Стива, приваливаясь плечом к стене, протягивает наигранно-завистливо.

Восхищается театрально.

И зардевшемуся проходящему мимо цветочку он подмигивает.

– Не вводи людей в заблуждение, – я хмыкаю.

Отворачиваюсь от галдящего цветника, вываливающегося из конференц-зала, где цветочкам – уже давно созревшим и даже отучившимся – Олимпиада Викторовна закончила читать лекцию по повышению квалификации.

Отпустила.

А меня, отвечая на звонок, попросила подождать.

– Не буду, – Стива соглашается легко, и пачку сигарет он вытаскивает невозмутимо, – буду мрачен и таинственен, как ты. К слову, одна красивая блондинка прожигает тебя страстным взглядом уже минут пять, а ты…

– А я жду Олимпиаду.

Которую остаться на месяц старшей медсестрой вместо заболевшей Венеры ещё придётся уговорить, подобрать слова и поулыбаться с куда большим обаянием, чем развлекающийся от скуки Стива.

– Кирюха, ей шестьдесят и у неё трое внуков, – он информирует с напускной трагичностью, блещет привычной осведомленностью обо всём и всех.

И одаривать цветочков улыбками перестает.

– Ещё муж бывший военный, – последний штрих в картину я вношу рассеяно, смотрю на часы, что сообщение от Ники высвечивают.

И Стива мой взгляд ловит.

Спрашивает серьёзно:

– Вик улетел?

Улетел.

Принял предложение Анри снова податься во врачи без границ и поработать полгода – на этот раз – в Южном Судане.

– Час назад, – я подтверждаю, озвучиваю сообщение сестры. – Ника с монстрами сейчас заедут.

– Не называй моих крестников монстрами, любящий дядя.

– Ты их дождёшься?

– Нет, – Стива, задумываясь на секунду, качает головой с сожалением. – Мне уже пора. Я к тебе-то на минуту забежал. А то вся ваша хирургия ржёт, что ты гаремом обзавелся.

– Не завидуй, Степан Германович.

– Какая зависть?! – Степан Германович восклицает возмущённо, округляет глаза, соскакивает с подоконника, кривляется в уже опустевшем аппендиксе коридора, и заподозрить в нём известного и талантливого нейрохирурга невозможно. – Помилуй, друг мой…

– Тебе, даже индульгенцию выпишу.

Я предлагаю щедро.

И Олимпиада Викторовна наше веселье, перерастающее в шумную и гогочущую потасовку, обрывает вовремя, качает головой:

– Детство до старости…

Она снисходительно улыбается, соглашается после получасового бессовестного подхалимажа меня спасти и выручить.

И к Нике, что уже ждёт в больничном парке, я спускаюсь в приподнятом настроении, улыбаюсь ещё издалека. Ловлю монстров, что с оглушительным визгом несутся наперегонки от неё ко мне, и на руки потяжелевших за две недели племянников я привычно подхватываю.

– Привет корпорации монстров, – я смеюсь.

А Яна, кладя ладошки мне на щеки, поворачивает требовательно мою голову в свою сторону, сообщает с забавной серьёзностью:

– Мы соскучились.

– Мама сказала, что ты с нами поедешь в цирк, – Ян, изворачиваясь с обезьяньей ловкостью, заглядывает мне в лицо.

– Поеду, – я подтверждаю.

Узнаю, пока мы идём до остановившейся и ждущей нас Ники, все-все важные новости монстров, слушаю про пятую за этот год любовь Яны по имени Миша, который подарил моей племяннице спичечный коробок с жуками, чем привёл в дикий восторг Янку, в страшную зависть Яна и в полный ужас воспитательницу.

Был отправлен в угол.

– Жуки – это серьёзно, Янка, жуки – это настоящая любовь, – я её заверяю.

И насупленная мордашка светлеет, перестает дуться на несправедливость мира и глупость ничего не понимающей в любви воспитательницы.

– Мне посоветовали объяснить, что радоваться полученным в подарок жукам нельзя, – Ника, расслышавшая конец разговора, задорно жалуется.

Улыбается.

И на моей шее она повисает, как в детстве.

– Я соскучилась, братец.

Ника смачно целует в щеку, и в её голосе, который раздаётся около самого уха, слышится хорошо спрятанная от монстров тревога за Вика.

– Всё будет хорошо, Ник…

***

Лекцию закончили на десять минут раньше.

И конференц-зал с высоченными потолками двадцать третьей больницы вмиг наполнился гулом: все зашумели, заговорили как-то разом, заскрежетали отодвигаемые стулья, и к двери все ломанулись скопом.

Создали давку.

Взрослые люди, получившие лишние десять минут, враз растеряли всю взрослость, стали на эти минуты беззаботными студентами.

И Валечка, продремавшая целую лекцию, пустой блокнот поспешно захлопнула, потянулась вслед за всеми и вздрогнула, когда её ухватили за локоть.

Предложили радостно:

– Валь, кофе пить пойдешь?

Ангелина, отправленная, как и Валя, Верхненеженской больницей на цикл по современным аспектам сестринского дела в анестезиологии и реаниматологии, сияла улыбкой, конспектировала прилежно всю лекцию и сейчас смотрела вопросительно.

И Валечка, подумав, вежливо согласилась.

Пошла следом.

Отстояла очередь к автомату, и в больничный парк, где буйствовала весна и цвела мохнатая бело-розовая сирень, Ангелина Валю потянула.

– Я обожаю запах сирени, – она объявила смеясь. – Честно, я – фанат сирени!

И, как истинный фанат, скамейку Ангелина выбрала под кустом сирени. Расправила подол белоснежного платья в чёрный горошек, и ногу на ногу, сверкая чёрными лакированными туфлями, закинула, положила локоть на спинку скамейки.

Посмотрела сквозь пушистые ресницы на Валечку, и спросила она с нескрываемым любопытством:

– Как тебе заведующий отделения? Понравился?

– Н-нет, – Валя запнулась.

Запылали круглые щёки алыми пятнами, что медленно спустились на шею. И даже уши под насмешливым и понимающим взглядом Ангелины загорелись.

Ну конечно!

Она, Валя, врёт безбожно!

Кирилл Александрович Лавров, заведующий реанимационного и анестезиологического отделения, не мог не понравиться. И сердце у Вали забилось пойманной птицей, как пишут в романах, когда Кирилл Александрович вчера посмотрел на неё.