Личное отношение

Семь

Июль

– И что, ты думаешь, делать? – Стива расхаживает по кабинету.

Крутит в руках бокал с бренди.

И, допивая залпом свой, я присаживаюсь на край стола, пожимаю плечами и опустевший бокал осторожно отставляю.

Прислушиваюсь уже привычно, но… тихо.

Монстры спят.

Они устали.

Вымотали Аллу Ильиничну, слопали кучу пирогов и почти час скакали по квартире, требуя рассказать, как мы с Дарьей Владимировной ездили встречать её подругу в аэропорт. Не хотели спать, и загнать их в кровати получилось лишь в начале двенадцатого.

После сказки.

Ведь Дарья Владимировна вчера им читала.

– Ничего, – пожатие плеч я подкрепляю словами, щёлкаю зажигалкой, затягиваюсь, и сигаретный дым убивает вместе с лёгкими усталость.

Проясняет голову.

– Ты хотя бы адвоката нанял? – Стива, выдерживая выразительную паузу, осведомляется задушевно.

– Густав Сигизмундович любезно согласился вновь представлять мои интересы, – я усмехаюсь и за бутылкой тянусь.

Плещу под пристальным взглядом Стивы.

– Хотя бы что-то, – он бурчит недовольно.

Усаживается, пихаясь, рядом, протягивает свой бокал. И очередную порцию мы опрокидываем почти синхронно, залпом, не закусываем и на закрытую дверь смотрим.

Рассматриваем её молча.

Думаем.

И вопрос – самый важный – даётся мне нелегко, тонет в мрачной тишине, но не спросить я не могу:

– Вы с Анькой монстров заберет к себе, если меня вдруг… посадят?

Признают виновным во врачебной халатности, в смерти ребёнка, мать которого ненавидит меня вместе со всем Верхненеженском, требует крови и суда Линча, как минимум.

– Да пошёл ты, Лавров… – Стива шлёт остервенело.

Кроет благим матом.

И зажигалкой, забывая, что бросил пагубную привычку, чиркает зло и нервно.

– Идиот, – он ругается, бубнит неразборчиво сквозь сжатую зубами сигарету, – ты ведь Нике даже не сказал, да?

– Да, – я соглашаюсь легко. – Ей и без меня хватает проблем.

Переживаний.

Трудностей.

От которых её взгляд потух, залегли глубокие синяки под глазами, появились морщины, кои камера безжалостно подчёркивает. И улыбается, становясь прежней весёлой Никой, она теперь только перед сусликами.

– Ну конечно, – Стива тянет издевательски, напоминает мне меня же, – зачем ей знать, что тебя хотят на пару лет упечь в тюрягу. Вот скажи, чего вдруг спустя три года эта сука опомнилась? Почему сейчас?

Риторический вопрос.

И ответа у меня нет.

Человеческая душа – потёмки, как сказал днём Густав Сигизмундович, вертя в руках мою подписку о невыезде и повестку в суд, рассматривал документы чуть ли не с лупой и седые брови неодобрительно хмурил.

– Может поговорить с ней?

– Густав Сигизмундович запретил, – я мотаю головой, тянусь за бутылкой, ибо напиться до положения риз хочется сильно.

И поводов для сего желания хватает с лихвой.

– Общение с Ангелиной Геннадьевной может только усугубить ситуацию, – слова Плевако двадцать первого века я повторяю дословно.

А Стива глумливо передразнивает:

– Ангелина Геннадьевна. Ангелина, чтоб её… – он бормочет ожесточенно, осекается, хмурится и голову вскидывает резко, щелкает пальцами. – Погоди… там ведь ещё одна медсестра была… Точно! Ну эта… как же…

– Олеся? – я переспрашиваю рассеяно.

Хмурюсь.

И память, как растревоженное улье, жалит, уносит в прошлое, показывает перед глазами заплаканное лицо Олеси.

Рассеченный висок.

И рыдания, от которых она сотрясается всем телом, сгибается пополам на скрипучем школьном, не пойми откуда взявшемся, стуле в холодной процедурке. Особо рьяные борцы за справедливость подкараулили её по дороге на работу, кинули пару камней и… попали.

– Олеся уехала, – бренди воспоминания глушит, выжигает, даёт говорить. – И даже если бы я знал куда, то всё равно не стал бы снова втягивать её в это.

Она не заслужила.

Ей и так досталось… больше всех. Некрасивая история оставила некрасивый шрам на лице, сделала её семилетнего сына заикой, и уехала Олеся сразу после последнего заседания и моего оправдательного приговора.

– Не будь идиотом, Лавров. Тебе нужны её показания.

– Я, друг мой, таки надеюсь, что меня оправдают и без них, – я невесело хмыкаю, – свидетели и кроме Олеси есть. Я не виноват.

– Не виноват, – Стива соглашается легко. – Только, когда ты обкалывал парня, с тобой рядом были лишь она и Ангелина Геннадьевна.

Которая вдруг раскаялась и призналась, что убитая горем мать три года назад была права: Лавров препараты перепутал, убил ребёнка и промолчать уговорил.

Тогда.

А сейчас пришла совесть.

И вина.

– Есть же такие твари на свете, – Стива ярится, ударяет кулаком по столу. – Нет, ну вот, ты мне скажи, зачем она врёт, Кирюха, а?

– Спроси, что полегче, – я отзываюсь устало.

И бренди плещу, пью, как воду, потому что допиться до положения риз сегодня, видимо, не получится. Не берёт огненная вода, остаётся холодная ясность ума.

– Ты с ней быстро перепихнулся и сразу некрасиво бросил, а она озлобилась и, помня, что блюда подают холодными, решила отомстить только сейчас?!

– Я не сплю с медсестрами, Стива.

– Так может, в этом корень её обиды? – он хохочет, думает не больше минуты и сказанное, заставляя поморщиться, опошляет.

Морщится сам, поскольку телефон разражается «Бурей» Бетховена, за которой следует голос Ани, что благословить нас на кутеж до утра категорически отказывается.

И во вся тяжкие она не отпускает.

– Ты злая, Нюся, – Стива заключает печально.

Но такси вызывает.

И к благоверной, беря с меня на прощание клятву никогда не жениться, покорно отбывает, я же возвращаюсь в кабинет.

Приговариваю окончательно бутылку, вот только… не помогает.

Не даёт забыться.

И думать получается слишком отчётливо и трезво. Отгонять мысли о предстоящем суде и ребёнке, которого мне спасти не удалось – не завелось в третий раз сердце… и осознание, что – всё, пришло даже раньше, чем мы прекратили реанимационные мероприятия и в зале на затянувшееся мгновение повисла тишина…