Личное отношение

Девять

Август

Проспект стоит.

Увяз в пробках, и светофор через пять машин от меня бессмысленно сменяет красный свет на зелёный, вспыхивает мимолетно оранжевым, отсчитывает секунды, раз за разом начиная с шестидесяти.

И пешеходы стекаются к краю тротуара.

Множество людей

Таких разных.

Уставшая женщина с огромными пакетами и «деловой костюм» с портфелем и телефоном у уха, что, судя по выражению лица, даже в восьмом часу вечера продолжает работать и на часы раздраженно поглядывает. Гогочущая шумная компания подростков, выплюнутая зданием конечной станции метро, и влюблённая парочка с огромным букетом роз, в который она – офисно-деловая и белокурая – прячет улыбку и смех.

Напоминает лагизу, которой я цветов не дарил.

Даже больничную герань, как Стива Аньке на третьем курсе от большой, светлой, а заодно безумной, не ощипывал. И на свидания, мучительно выбирая лучшую рубашку, я Дашку не приглашал.

Не звал в кино.

Или парк.

Я лишь поставил лагизу перед фактом, что она переезжает ко мне, сказал в ультимативной форме, что жить мы будем вместе.

Точка.

Не вопрос.

«Да» без альтернатив, сомнений и возможных вариантов, ибо даже три дня, что Дашка ночевала у родителей и дежурила, были невыносимыми, заставляли слоняться из угла в угол, считая минуты до утра и работы. И не сорваться, когда за окном наступал самый тёмный час перед рассветом, к моему личному солнцу было сложнее всего.

Она нужна мне.

Сегодня, завтра, всегда.

В моём доме, который без Дашки за пару ночей перестал казаться домом, стал чужим и пустым, тихим до желания разбить, заполняя эту безумную тишину, хоть что-то. В моей постели, в которой так легко заблудиться одному, потеряться в кошмарах, что пришли бы обязательно, и в них, кошмарах, я бы Дашку потерял.

И обдолбанный урод всё же полоснул бы её скальпелем.

А я бы не успел ничего сделать, не нашёл бы нужных слов, не сохранил бы чёртово хладнокровие, которое там, в коридоре реанимации, давалось через силу.

Держалось, потому что от моего спокойствия зависела её жизнь. И права на ошибку у меня по-настоящему не было именно тогда.

Поэтому смотреть, как скальпель оцарапал кожу и капля крови скатилась на ворот белого халата, удалось равнодушно. Поэтому думать, что на пару сантиметров правее и глубже смертельный удар, получалось отстранённо. Поэтому страх, который при виде Дашки в руках этого урода остановил против всех законов сердце и время, отступил.

Исчез.

И остался холодный расчёт.

Собранность.

Связанные слова для разговора и убеждений, для поиска выхода и нордического спокойствия, когда Стива – гордо нывший всё утро, что его опять зовут к нам консультировать, а посему ко мне он заглянет – бесшумно появился в поле зрения.

Ударил.

И лагизу, теряющую сознание, я подхватить успел. Отвёз, давя собственный эгоизм, к родителям, которым Дашка была тогда нужнее, но она приехала сама, позвонила в дверь, когда я уже брал ключи с тумбочки, чтоб ехать к ней.

Навязываться столь невовремя.

Объясняться с её отцом.

Который приехал с Дашкой и который, когда она уснула в гостиной, на серьёзный разговор вызвал, потребовал объяснений и дальнейших планов.

Рассказал сам.

Добавил недостающие пазлы в картину Дашкиной жизни, о которой сама лагиза говорила неохотно.

Совсем мало, как оказалось.

И достаточно, чтобы понять Владлена Дмитриевича в желании защитить приемную дочь, которую он слишком давно считает родной, и в его спокойном обещании убить меня, если Дашке будет плохо.

Не будет.

Я сделаю для этого всё.

И про суд, который уже завтра, она никогда не узнает. И в последний вечер, в который не хватает самоуверенности для уверенности в оправдательном приговоре, я подарю лагизе цветы и приглашу на свидание.

Выберу самый огромный и красивый букет не роз – потому что розы кажутся банальными – в цветочном павильоне у конечной станции метро, куда я выскочил из увязшей в пробке машины и побежал, боясь, что могу не успеть.

Купить.

Подарить.

Пригласить, протягивая букет из эустом.

– Я ведь тебе ни разу не дарил цветов. И первого свидания у нас не было.

– Сейчас зовёшь? – Дашка, выбежавшая уже привычно встречать, замирает, подходит медленно и словно нерешительно.

Смотрит, и цветы, чтобы наклониться и вдохнуть их запах, она берет осторожно. Закусывает нижнюю губу, прячет солнечную улыбку в светлые бутоны, прижимает неловко к себе огромный букет.

И её глаза сверкают.

Доказывают, что так правильно. И волнение – глупое и смешное – всё равно появляется, когда я интересуюсь, спрашиваю иронично:

– А пойдешь?

– Куда?

Гулять.

Просто так, без цели.

По вечернему городу, что горит неоновыми огнями, несёт величественно в опустившейся ночи тёмные воды реки, и освещенная цепью фонарей набережная ведет к самой воде и лодочной станции, к которой приходится спускаться по гигантским ступеням, что дают оправдание подхватить лагизу на руки.

– Я бы сама спустилась!

– Тут высоко, пришлось бы прыгать. Растяжение, вывих и полночи в больнице, – я перечисляю скучным тоном, не отпускаю её и тонкую талию, когда она пытается вырваться, сжимаю лишь крепче. – Дарья Владимировна, подумайте о последствиях.

– А вы о приличиях, Кирилл Александрович, – она насмешливо фыркает.

И её лицо с расширенными глазами и пылающими щеками оказывается слишком близко, и об упомянутых приличиях, что целоваться в людных местах не рекомендуют, первой забывает как раз Дашка.

Запускает пальцы мне в волосы, прижимается всем телом. И смеётся, отстраняясь и запрокидывая голову, она счастливо, когда над нами грохочет фейерверк, что прорезает разноцветными брызгами чёрное небо и отражается в бликах воды.

– Всегда с тобой, – лагиза сообщает тихо, поясняет, утыкаясь своим лбом в мой. – Ты спрашивал на небоскребе, что я загадала.