Личное отношение

Десять

Январь

Полтора года спустя

Два билета в неизвестность.

На самый край света.

И Дашка смотрит на меня удивлённо, недоверчиво. И написанное на её лице изумление медленно сменяется восхищением, что стирает усталость от больше суток полёта и четырёх выматывающих пересадок.

– Кирилл, ты сошёл с ума… – она выговаривает едва слышно.

Смеётся и плачет.

Кидается мне на шею.

И её восторг окупает всё, вызывает смех, что разлетается по похожему на охотничий домик зданию аэропорта. И лагизу я ловлю привычно, прижимаю к себе, чтобы приподнять и прокружить на месте.

Урвать поцелуй между словами её вопроса:

– Куда ты меня привез?

– На край света, – я улыбаюсь.

А моя жена уже толкает стеклянные двери, выбегает на улицу, прыгает, не обращая внимания на смотрящих снисходительно таксистов. Она смеётся и кружится, раскинув руки и запрокинув голову. Пытается увидеть всё и сразу, охватить необъятное, поверить в реальность и словно рисованные горы с белоснежными шапками.

Холодные воды двух океанов.

Бездонное небо.

Что здесь, в Ушуайе, кажется ближе, чем где бы то не было.

– Так не бывает, Кирилл, – Дашка, когда я подхожу, говорит запыхавшись, поднимает голову, ища мой взгляд.

И её лицо озаряет широкая солнечная улыбка.

– Бывает, – я возражаю и сдержать ответную улыбку сложно.

Невозможно отвести взгляд от раскрасневшегося лица и восхищённо горящих глаз. И карминовые губы манят, тянет снова поцеловать, пробраться руками под пёстрый свитер, прикоснуться и забыться.

Оставить здравый смысл где-то за гранью.

Впрочем, моё здравомыслие и так осталось по ту сторону экватора, и чувствовать себя взрослым и серьёзным там, где кончается свет, не получается. Душа требует глупостей и мальчишеских выходок, словно мне пятнадцать или двадцать.

Поэтому жену за выбившуюся из-под шапки прядь волос я дёргаю совсем несерьезно, сообщаю насмешливо и по-большому секрету:

– В свадебное путешествие принято ездить на моря и юга. Мы с тобой забрались южнее всех. Дальше только Антарктида.

– Не надо дальше, – Дашка просит, и её глаза блестят слезами. – Здесь уже моя сказка.

Мечта про пингвинов.

И волшебные таинственные земли, к которым когда-то, слушая напевы кабестана, плыли авантюристы и аделантадо, которые описывал в своих романах Жюль Верн и которые в ночи пылают миллиардами огней.

Как сотни лет назад, во времена Магеллана.

– Знаешь, если бы я тебя уже не любила, то влюбилась бы сейчас, – Дашка, замотавшись в простынь, подходит неслышно, обжигает горячими губами и шёпотом моё плечо.

Говорит серьёзно.

И её отражение за окном отеля белеет в ночной темноте, парит над раскинувшимся внизу городом и берегом пролива, кажется совершенством, как сама лагиза, что дана мне в наказание и награду.

Моё худшее наказание, моя лучшая награда.

Моя единственная слабость.

И сила.

– Я люблю тебя, лагиза…

Нечастые слова.

Редкое признание, которое я произношу, поворачиваясь к ней. Смотрю в самые красивые на свете глаза цвета мёда, тяну за край простыни, и белоснежная ткань с легким шорохом соскальзывает на ковер.

Обнажает.

Открывает, и тело лагизы – моя личная терра инкогнита, которую я изучаю раз за разом. Исследую пальцами и губами, что ловят приглушенный вскрик, когда я подхватываю свою жену на руки и несу к кровати.

И отстраниться даже на миг Дашка не даёт. Она оплетает руками мою шею, притягивает, заставляя упасть на себя и последний связанный вопрос в моей голове перехватывает губами, зарывается пальцами мне в волосы.

Требует.

Отдает.

Дарит себя, забирает меня, и понять, где кончается она и начинаюсь я, уже невозможно. Не нужно, потому что одним целым быть с ней не страшно.

Правильно.

И неправильно выбираться из постели, но Дашка с воинственным видом запускает в меня подушку, называет сердито по фамилии и клянется со мной развестись, если мы в пятый раз отложим пингвинов на абстрактное потом.

– Лавров, я хочу хотя бы пингвинов и прогулку по Сан-Мартин! – она вскакивает на кровати, балансирует, упирая руки в боки.

И щурится, возвышаясь прекрасной и гневной статуей надо мной, Дарья Владимировна угрожающе, требует возмущённо:

– Кирилл Александрович, посмотри мне в глаза!

– Смотрю, – я соглашаюсь легко.

И взгляд от края моей рубашки, заскользившей вверх по её бедрам, все же отрываю, выполняю просьбу жены, чтобы в следующую секунду быстро приподняться, потянуться и лагизу на себя дёрнуть.

Уронить.

И от лишней одежды, в которой она вышла из ванной, избавить. Провести руками, вывести невидимые узоры на горячей коже. Прижать к постели, подминая под себя, и руки её перехватить.

Завести их ей за голову.

– Дарья Владимировна, – я интересуюсь светским тоном, вопрошаю насмешливо, пока она яростно сверкает глазами и пытается вырваться, – ты что, не в курсе, как следует проводить медовый месяц?

– В курсе, – лагиза, подозрительно затихая, перечисляет с энтузиазмом, – надо обойти все музеи, посетить шеренгу магазинов Сан-Мартин, наведаться на ледник и устроить трёхдневный поход в Национальный парк!

– Знаешь, жена, – новое обращение, повторяемое за эти дни в миллионный раз, наполняет в этот же миллионный раз упоением от законного права называть Дашку именно так, – у нас с тобой какие-то разные курсы…

– Ты не хочешь в музей? – она издевается, выгибает вопросительно бровь.

И выгибается сама.

От прикосновений.

Легкого укуса, что остаётся над ключицей.

И засосы спустя два часа Дашка прячет под ворот свитера, ворчит, что летом на юге надевать куртку возмутительно. Пританцовывает нетерпеливо, ожидая пока я выйду из номера и ключи от арендованной машины найду.

– Ты вечно теряешь ключи, муж, – она объявляет ехидно, вытаскивает брелок из заднего кармана джинсов и на пальце его вертит.