Личный демон ангела-хранителя

Глава 8: Неловкий разбор

Свинцовые тучи над крышей дома Луки зацепились за шпили и растеклись по небу грязными разводами. Ветер с Невы, резкий и промозглый, швырял в лицо колкие капли дождя, но Мина, казалось, не замечала этого. Она стояла у самого парапета, вцепившись пальцами в холодный гранит, и её крылья за спиной были неестественно расправлены — верный признак сильного волнения.

Дамир прислонился к ржавой вентиляционной шахте, насмешливо наблюдая за Миной. Между его пальцев танцевал маленький, послушный огонёк. Он перекатывался с ладони на ладонь, то разгораясь и увеличиваясь на всю ладонь, то истончаясь до сизого призрачного колечка. Пламя было живым, умным, почти ручным — оно вытягивалось в тонкую нить, обвивающую его пальцы, затем собиралось в идеальную сферу, парившую над раскрытой ладонью. От него исходил не запах серы, а странное, возбуждающее ощущение чистого хаоса — пахло грозой, горящей листвой и чём-то древним.

— Ну что, ангелочек, — начал Дамир, прежде чем Мина успела открыть рот. Его бархатный голос пробивался сквозь шум ветра, словно нож сквозь масло. — Готова к нашему первому совместному разбору полетов? Должен сказать, несмотря на твоё варварское, прямо-таки топорное вмешательство, первый блин вышел не совсем комом. Скорее… креативным омлетом.

— Это было жестоко, — выпалила Мина, резко оборачиваясь к нему. Её глаза, обычно ясные, сейчас метали молнии. — И цинично! Раскачать его, вывернуть наизнанку, чтобы он набросился на невинного человека, который просто делал свою работу!

— На невинного человека? — Дамир приподнял бровь, и в его золотистых глазах заплясали весёлые искорки. Он сделал лёгкий шаг вперёд, и расстояние между ними внезапно сократилось, став почти интимным. — Ты про нашу милую бариста? Ах, дорогой мой ангел, поверь мне, она за одну смену выслушивает столько грязи и нервных срывов, что наш маленький спектакль для неё — просто лёгкая разминка перед завтраком. И потом, разве не ты сама, своим эффектным появлением, превратила его вспышку примитивного гнева в трогательную, почти что голливудскую сцену примирения?

— Ты играешь с его самыми тёмными чувствами! — не сдавалась Мина, но её голос дрогнул. Демон стоял слишком близко, и от него исходило тепло, странное и притягательное для её обычно бесстрастной природы. — Ты используешь его боль, как инструмент!

— А ты что делаешь, скажи на милость? — парировал Дамир, его голос потерял насмешливый оттенок и стал низким, проникновенным. Он смотрел на неё так пристально, что ей стало не по себе. — Ты пытаешься навязать ему свою ангельскую, стерильную, до тошноты правильную версию счастья. Ты предлагаешь ему забыть, простить, улыбаться и идти вперёд. Но он не может! Он не ребёнок, которого можно утешить конфеткой и сказкой на ночь. Он взрослый, состоявшийся мужчина, которого предали самым жестоким образом — тот, кому он доверял как себе. Его боль — это не болезнь. И пока он не пройдёт через неё до конца, не выплеснет, не изрыгнет её — твои вдохновляющие сны и «случайные» знаки для него просто белый шум, фон, который только раздражает.

Их спор, начавшийся как обмен упрёками, внезапно перерос во что-то большее, в спор о самой сути человеческой природы. Ветер свистел вокруг них, срывая слова и унося в сырую питерскую ночь, но они уже не замечали непогоды.

— У каждого человека есть свет внутри, — настаивала Мина. Она смотрела на его губы, на то, как они двигаются, и ловила себя на этой странной, неуместной мысли. — Моя задача — помочь ему увидеть этот свет, разжечь его…

— Свет? — Дамир усмехнулся, но в этот раз без злобы. Скорее с усталой, почти что человеческой горечью. Он отвёл взгляд, посмотрев куда-то в сторону огней города. — Твой подопечный не хочет твоей идеальной, сияющей жизни, Мина. Ему нужно упасть на самое дно. Почувствовать под ногами твёрдую, холодную, отвратительную грязь. Убедиться, что дальше падать уже некуда. И только тогда, оттолкнувшись от этого дна, он сможет найти в себе силы подняться. Не к твоему безоблачному небу, нет. К своему собственному, хмурому, дождливому, но настоящему. Я просто даю ему такую возможность. Упасть. Потому что иначе он так и будет висеть в этой невесомости, не живой и не мёртвый.

Мина смотрела на его профиль, освещённый отблесками городских огней, и её гнев постепенно угасал, сменяясь сложной, непонятной гаммой чувств. В словах этого демона, этого воплощения хаоса, была своя извращённая правда. Она видела, как Лука застыл в своём отчаянии, как он не двигался ни вперёд, ни назад, просто медленно разлагаясь заживо.

— А ты знаешь, что он делал после того, как ты ушла? — вдруг спросил Дамир, снова поворачивая к ней лицо. Его взгляд был пронзительным. Мина покачала головой.

— Он сидел ещё час, — продолжил Дамир. — Смотрел в ту дверь, в которую ты вышла. Потом встал, подошёл к той самой бариста и извинился. По-настоящему. Не то бурчание, что тебе выдал. А полноценно, глядя в глаза. Сказал, что у него творческий кризис, и он сорвался. И знаешь что? Она ему налила кофе бесплатно. И они минут десять говорили о том, как тяжело творить, когда мир кажется дерьмом.

Он сделал паузу, давая ей впитать эту информацию.

— Видишь? Я дал ему встряску. Ты дала ему… образ. Образ доброты, который его смутил и заставил задуматься. А итог? Он впервые за долгие недели заговорил с кем-то по-человечески. Не монолог в пустоту, а диалог. Пусть о боли. Но это уже контакт. Это уже жизнь.

— Но твой метод… он разрушителен, — тихо, уже почти без упрёка, сказала она.

— Созидание, дорогая моя, очень часто начинается с разрушения, — пожал плечами Дамир. — Чтобы построить новый, прочный дом, иногда нужно расчистить место, снести старые, прогнившие, но такие родные стены. Его вера в людей, в дружбу, в справедливость — это и есть те самые старые стены. Они рухнули, но он до сих пор сидит среди развалин и ноет, что ему холодно и неуютно. Я пытаюсь заставить его либо начать строить заново из уцелевших кирпичей, либо… признать, что он на самом деле любит эти развалины, и сделать их своим новым, уникальным стилем.