Личный демон ангела-хранителя

Глава 20: Исповедь

Мина материализовалась в своем кабинете, в центре комнаты, едва не споткнувшись о край ковра. Дыхание срывалось, в ушах звенело. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Свет здесь был привычным, стерильным, успокаивающим. И абсолютно безжизненным.

"Я правильно сделала, — начала она рационализировать, обращаясь к пустоте, вышагивая по кабинету. — Это было бы безумием. Грехом. Падением. Он — демон. Искуситель. Его цель — погубить меня. Все это… эта искренность, это понимание… просто еще одна уловка. Очень искусная".

Она подошла к стеклянной стене, посмотрела на проплывающие внизу облака. Они казались ватой. Бесплотной, холодной ватой..

Но чем громче звучали в ее голове эти разумные, правильные доводы, тем тише, но настойчивее становился другой голос. Голос, который шептал о тепле его руки на ее щеке. О том, как его темная энергия обвивалась вокруг ее света, не поглощая, а дополняя. О том, как в его глазах, когда он говорил о свободе, не было лжи.

"Нет! — мысленно закричала она, сжимая виски. — Он искушает! Это его работа!"

Но воспоминание о его уязвимости, о том, как он признался в потере памяти, било все ее доводы наотмашь. Искушение не могло быть таким… хрупким.

Ей стало душно. Стерильный воздух кабинета, который раньше был источником покоя, теперь казался ядовитым. Ей не хватало того воздуха, что был на крыше. Пахнущего городом, свободой и им.

Жар, пробежавший по телу в момент их почти-поцелуя, вспыхнул с новой силой. Он был сладким и мучительным. Это было не искушение. Это было… желание. Простое, человеческое, всепоглощающее желание. Желание его близости. Его взгляда. Его горечи и его тепла.

Разум кричал "нет". Но все ее существо, каждая клеточка ее ангельской сущности, рвалось обратно. На ту крышу. К нему.

Это было безумием. Но страх перед этим безумием был уже слабее ужаса перед той пустотой, что ждала ее здесь, в этом идеальном, безжизненном кабинете.

Сдавленный, отчаянный звук вырвался из ее груди. Она не могла так больше. Не могла дышать этим воздухом. Не могла слушать этот разум.

В отчаянном, истеричном порыве, не дав себе времени передумать, Мина зажмурилась, сконцентрировавшись не на координатах своего кабинета, а на том единственном месте, где она чувствовала себя по-настоящему живой.

Пространство сжалось и дернулось. Она снова стояла на крыше. Ветер трепал ее волосы. Прямо перед ней, все так же прислонившись к стене, стоял Дамир. Он не ушел. Как будто ждал ее.

Дамир наблюдал за ней, прислонившись к грубой бетонной стене выхода на крышу. Он не язвил, не нарушал тишину. Он просто ждал, и в этой его новой, непривычной терпеливости было что-то, от чего в горле у Мины вставал ком. Он давал ей время собрать осколки самой себя, разбросанные визитом Серрафила и ее собственным отчаянием.

— Я не могу больше, — наконец выдохнула она, и ее голос прозвучал хрипло, будто она долго шла против ветра. Мина закрыла глаза, боясь, что один лишь взгляд разрушит хрупкое самообладание.

— Не можешь что? — его голос донесся сзади, тихий, без привычной насмешливой ноты. Мина почувствовала, как воздух от его быстрого перемещения пощекотал ее лицо прядками выбившихся из прически волос.

— Врать, — прошептала она. — Притворяться. Делать вид, что их правила… что они имеют какое-то значение в том, что происходит с ним. С Лукой. И со мной.

Она резко повернулась к нему, и на ее лице, обычно таком сдержанном, бушевала буря из страха и гнева.

— Я не знаю, кто я без этих правил, Дамир. Но… я боюсь того, что все, чему я служила, во что верила всю свою сознательную существование… оказалось ложью. Карточным домиком.

Она сделала шаг к нему, и ее сияющие крылья, ее гордость и ее крест, бессильно опустились, почти коснувшись грязного бетона пола.

— Кто я без моих крыльев? Без инструкций? Без этого… этого свода правил, который говорил мне, что такое хорошо, а что такое плохо? Что такое правильное спасение, а что — провал?

Голос ее срывался.

— Я не знаю. Я абсолютно ничего о себе не знаю. Я — пустота в ангельской форме. И это… это самое страшное, что я когда-либо чувствовала.

Это была исповедь. Полная, беззащитная, вывернутая наизнанку агония души, потерявшей свою ось, свою путеводную звезду. Дамир слушал, не двигаясь, и что-то древнее, почти забытое, сжалось у него внутри. Он привык видеть ее сияющей, упрямой, испуганной, даже злой. Но такой — разбитой, опустошенной, стоящей на краю экзистенциальной пропасти — он ее не видел никогда.

Дамир грустно улыбнулся.

— Я… не помню, кто я, — сказал он, и слова дались ему нелегко, будто он вытаскивал их клещами из самого нутра. Это была его сокровенная правда, которую он редко признавал даже перед собой в самые темные ночи.

— Точнее, я не помню, кем я был. До того, как стал… этим. — он указал большим пальцем на свою грудь, на свою демоническую сущность, на весь свой циничный, язвительный фасад. — Память отшибло. Стерло. Остались лишь осколки. Ощущения. Иногда мне снится что-то… теплое. Но я не могу разглядеть детали. Не могу вспомнить ни имен, ни лиц.

Он посмотрел на нее прямо, и в его темных, всегда насмешливых глазах не было ни капли издевки. Была лишь голая, неприукрашенная истина.

— И знаешь, что я понял за все это время? Это не мешает. Не мешает быть тем, кто ты есть сейчас. В данный момент. Ты цепляешься за свои крылья и инструкции, как за костыли, боясь, что без них упадешь. А я… я просто иду. Без прошлого. Без опоры. И это даже… освобождает. Ты не обязана быть тем, кем тебя назначили. Ты можешь стать тем, кем захочешь.

Мина смотрела на него, и в ее взгляде читалось глубочайшее потрясение. Она ожидала насмешки, циничного совета, еще одного умелого искушения. Но не этой… исповедальной, уязвимой искренности. Он не предлагал ей пасть. Он предлагал ей свободу.

— Но как… как просто идти? Куда? — прошептала она, и в ее голосе слышалась детская растерянность.