Личный демон ангела-хранителя

Глава 28: Слезы

Следующие несколько дней стали для Мины изощренной пыткой. Каждое ее действие, каждая мысль о Луке отдавалась мучительным эхом в душе, раздваиваясь на "правильно" и "по-настоящему". Она наблюдала, как он со Светой, смущенно улыбаясь, выбирал в цветочном киоске не самые пышные, но самые стойкие цветы — полевые васильки и ромашки. И ее сердце сжималось от щемящей нежности. Эта хрупкая, настоящая человеческая связь была самым чистым чудом, какое она видела за века службы. Но в отчете для Канцелярии это было бы отмечено сухой строчкой: "Установление стабильной романтической связи. Положительное влияние на эмоциональный фон".

И теперь этот крошечный, хрупкий росток счастья она должна была либо погубить, либо... предать иным способом.

Вариант первый: работать "по правилам". Подтолкнуть Луку к тому, чтобы его сценарий стал слащаво-добрым, полным надуманных надежд и приторных примирений. Выиграть пари для Канцелярии. Получить свое повышение до Архангела. И навсегда уничтожить в нем ту самую искру боли и правды, которая делала его творчество гениальным и — что куда важнее — честным. Спасти душу для "статистики", убив в ней все, что делало эту душу уникальной.

Вариант второй — отказаться. Или, что еще страшнее, помочь ему по-настоящему — остаться верной тому цельному, сложному, порой мрачному, но искреннему голосу, что звучал теперь в его текстах. И тогда... тогда она проиграет пари. Ее ждала не просто "кара" или выговор. Ее ждало стирание. Разжалование до младшего писца в вечных архивах, бессмысленная работа с пыльными свитками, полное забвение всего, что она когда-либо знала и чувствовала.

И сквозь весь этот ужас, как раскаленный гвоздь, проходила мысль о Дамире.

Он делал вид, что вернулся к старым методам. Она наблюдала за его "работой": он нашептывал Луке циничные мысли о том, что Света рано или поздно его предаст, что все люди эгоистичны по своей природе, что его новый, более светлый сценарий — это слабость, уступка толпе. Но его искушения были какими-то... вялыми. Механическими, как заевшая пластинка. Сквозь их связь, теперь искалеченную и болезненную, словно переломанную кость, она чувствовала не злорадство, а глухое, тоскливое отчаяние. Он играл свою роль, но делал это без души, почти с отвращением.

И это рождало в ней новые, жгучие, разъедающие душу вопросы.

А знает ли он о пари?

Может, его, как и ее, используют втёмную? Заставляют играть роль, не раскрывая всех карт, всех этих ужасающих KPI и "энергетической рентабельности"?

Или он, как вольный агент, прекрасно осведомлен об истинных ставках и просто холодно, расчетливо выполняет свой контракт, а их близость, их ночи, их разговоры — все это было для него лишь тактическим ходом, способом получить доступ к ее силе, ослабить ее бдительность?

Ее доверие к нему, выстраданное, такое хрупкое и такое драгоценное, рассыпалось в прах, оставляя во рту вкус пепла. Но хуже того — рушилось доверие к себе самой. Как она, ангел-хранитель с вековым опытом, могла так ослепнуть? Как могла позволить сердцу взять верх над разумом? Как могла поверить, что демон способен на что-то настоящее? Она была не просто наивной. Она была профнепригодной.

Они столкнулись на пустой, продуваемой всеми ветрами крыше, их бывшем убежище. Сегодня оно казалось местом казни. Ветер яростно рвал на них одежду, свистел в ушах, пытаясь заглушить то, что должно было прозвучать.

— Хватит этой комедии, Дамир! — выкрикнула она, и голос ее сорвался от накопившихся слез и ярости. — Я чувствую тебя, черт возьми! Каждую твою фальшивую ноту! Я знаю, что ты лжешь!

Он стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены до предела, будно он нес на себе тяжесть всех миров.

— Я не обязан ничего тебе доказывать, — его голос был глухим и безжизненным. — Мы коллеги. Временные союзники, связанные контрактом. Не более.

— Не более? — ее горло сжалось так, что она еды могла дышать. — А та ночь? А все, что было между нами? Все эти разговоры, все эти... чувства? Это что, тоже было частью твоего проклятого "контракта"? Ты просто... использовал меня? Чтобы получить преимущество в этой грязной, бесчеловечной игре?

Он резко обернулся. В его глазах бушевала настоящая буря — боль, ярость, отчаяние, — но голос, когда он заговорил, оставался ледяным и отточенным, как клинок.

— А ты что думала? Что демон, существо, рожденное из хаоса и лжи, способен на настоящие чувства? Ты наивная, глупая дура, Мина.

Дамир широко улыбнулся, но эта улыбка была больше похожа на звериный оскал. Он подошел ближе и, наклонившись, посмотрел Мине в глаза.

— Я делал то, что должен был сделать. То, что работает. Ты была... удобным инструментом. И не более.

Его слова ударили с такой силой, что она физически отшатнулась, наткнувшись спиной на холодные перила. Это была не та фальшь, которую она чувствовала раньше. Это была... горькая, ядовитая, отрепетированная правда, которую он вложил в них, чтобы добить ее. Чтобы оттолкнуть окончательно и навсегда.

И это сработало.

— Я тебе верю, — прошептала она, и по ее лицу, поднятому к свинцовому небу, потекли слезы. Горячие, горькие, по-настоящему человеческие. — Я тебе верю. И знаешь что? Мне жаль тебя. Потому что ты не просто демон. Ты трус. Ты боишься признаться даже самому себе, что мы были чем-то большим.

Она видела, как Дамир содрогнулся, будто она вонзила в него раскаленный нож и провернула его. Его маска на мгновение разбилась вдребезги, и в его глазах Мина увидела боль. Но было уже поздно. Стена между ними была возведена, и он сам заложил последний кирпич.

— Я просто не строю иллюзий, — шутливо поклонившись ответил Дамир, поворачиваясь к выходу. Его фигура в проеме двери казалась неестественно прямой и бесконечно одинокой. — Я делаю свою работу. Мы по разные стороны баррикады. Так было, есть и будет. Не скучай, ангелочек.

Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным звуком. Мина осталась одна под нависшим свинцовым небом, с лицом, мокрым от слез, с телом, дрожащим от холода и горя, и с сердцем, разорванным на тысячу окровавленных осколков. Он ушел. Система, бездушная и всепоглощающая, оказалась сильнее их хрупкого союза. И теперь ей предстояло в полном одиночестве, без его поддержки, без его совета, решать, как поступить с душой Луки — спасти ее для отчетности или предать ради его же подлинного блага. Она смотрела на огни города, и не было в этом зрелище ни красоты, ни надежды. Не было правильного выбора — был лишь выбор между двумя видами предательства.