Личный демон ангела-хранителя

Глава 41: Последнее слово


Возвращение в кабинет стало для Мины актом болезненного расщепления. Дверь отъехала, впустив ее в стерильное, выверенное до миллиметра пространство, которое когда-то было ее крепостью, а теперь казалось клеткой. Воздух пах озоном и статикой — безжизненный, знакомый запах, который теперь резал ноздри, напоминая о другом запахе — теплой коже, кофе и далеких улиц, что витали в квартире Дамира.

Она медленно прошла внутрь, ее пальцы сами потянулись к корешку папки "Савин Лука. Дело №735". Но она не открыла ее. Вместо этого она смотрела на собственные руки. Всего несколько часов назад они касались его лица, впитывали его тепло — теперь на них лежала холодная пыль архивных свитков. Контраст был настолько чудовищным, что у нее внутри все перевернулось и сжалось в тугой, болезненный комок отчаяния и стыда.

“Дура”, — прошептал в ее сознании ледяной внутренний голос, похожий на голос Архивариуса.

“Наивная, слепая дура. Ты думала, что можно украсть у вселенной кусочек счастья? Ты купалась в его взгляде, плавилась в его прикосновениях, строила воздушные замки из надежды на спасение Луки, а в это время гильотина уже была поднята над вашими шеями.”

Мина так отчаянно старалась не думать о запретности их связи, убегала от этих мыслей в его объятия, и теперь расплата стояла за дверью, и она чувствовала ее ледяное, бездушное дыхание у себя за спиной.

И дверь действительно открылась. Не с привычным тихим шипением, а резко, беззвучно, и в проеме возникли двое стражей. Их белые, лишенные каких-либо швов или украшений доспехи казались высечены изо льда. Лиц не было видно, лишь гладкие поверхности шлемов, отражавшие искаженное, испуганное лицо Мины. От них исходила такая аура абсолютного, завершенного бесстрастия, что воздух в кабинете застыл, словно превратился в лед.

— Мина, Анаел-хранитель 3-го Круга, — прозвучал голос. Он был настолько лишен тембра и эмоций, что казалось, его издает сам воздух. — Вам надлежит проследовать с нами.

Это не было просьбой или даже приказом. Это был констатация факта, такой же неоспоримый, как закон тяготения. Ее существование здесь, в этом кабинете, закончилось. Она хотела крикнуть, потребовать объяснений, ухватиться за свой стол, за эти дурацкие папки, за прошлую, понятную жизнь — но ее тело уже подчинилось. Она лишь кивнула, сглотнув комок унижения и леденящего страха, и сделала шаг навстречу.

И мир растворился. Не было вспышки или грохота. Он исчез с тихим, душераздирающим шипением, как будто реальность — это просто картина, написанная водой на горячем камне. Стены ее кабинета поплыли, растеклись акварельными разводами. Стеллажи с делами превратились в размытые коричневые полосы и исчезли. Пол ушел из-под ног, и Мину охватила абсолютная, всепоглощающая пустота.

Это не было падением в привычном смысле. Мина чувствовала, как с нее сдирают слой за слоем — сначала ощущение собственного тела, потом воспоминания о звуках, запахах, вкусе его поцелуя на ее губах. Оставалась лишь чистая, незащищенная сущность, летящая в никуда, под холодным, безразличным взглядом чего-то невообразимо огромного. Она пыталась крикнуть его имя — "Дамир!" — но звук замирал, не рождаясь, поглощенный вакуумом. Она пыталась вызвать в памяти его образ, его улыбку, тепло его рук — но воспоминания ускользали, как сквозь пальцы песок, оставляя лишь щемящее чувство потери. Оставалось только всепроникающее одиночество и нарастающий, парализующий ужас перед тем, что ждет в конце этого не-пути.

Когда мир наконец обрел форму, она стояла, едва дыша, в центре бескрайнего пространства, которое не могло называться помещением. Зал Равновесия. Под ногами — гладкая, матовая поверхность, холодная на ощупь даже сквозь туман ее восприятия. Она не была ни прозрачной, ни непрозрачной; сквозь нее, как сквозь толщу черного льда, угадывалось мерцание далеких, чужих галактик, таких же безразличных к ее судьбе. Вокруг, теряясь в дымчатой дали, стояли исполинские колонны, увенчанные замерзшими звездами. Над всем этим простиралось звездное небо — холодное, бездушное полотно, на котором их жизнь была лишь пылинкой. Здесь не было стен, лишь иллюзия бесконечности, давящая на разум своим безразличием. Это место существовало вне времени, вне привязанностей, вне самой возможности надежды.

И в этом ледяном, подавляющем все чувства великолепии, на расстоянии, подчеркивавшем их ничтожность, стояли двое.

Слева — Верити, Архивариус Небесной Канцелярии. Его фигура была гимном бесстрастию. Длинные, белые, почти прозрачные пальцы были сложены в замок. Лицо не выражало ничего, кроме готовности внести данные в бесконечный реестр. От него веяло тишиной библиотек, где книги никогда не открываются, и холодом цифр, за которыми не стояло ни одной живой души.

Справа — Советница Инфернального Правления. Она была его полной противоположностью — воплощением язвительной, опасной энергии. Ее темное платье струилось, как жидкая тень, а в глазах, напоминающих тлеющие угли, плясали насмешка, скука и неподдельный, хищный интерес к предстоящему зрелищу. Ее улыбка была тонкой, как лезвие бритвы, и отравленной.

Мина стояла между ними, чувствуя, как ее разрывает на части. Ее ангельская сущность цепенела в присутствии Архивариуса, а та новая, гибридная энергия, что родилась из ее связи с Дамиром, металась и содрагалась, чувствуя ядовитое притяжение Советницы. Она была яблоком раздора не между добром и злом, а между двумя видами небытия.

Мина удивилась присутствию Советницы, но не успела дальше развить эту мысль. Архивариус Верити нарушил тишину. Его голос был ровным.

— Дело №735. Представлены обвинения в нарушении протоколов, самовольном смешении энергий и грубейшем неподчинении.

Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку ее гроба. "Нарушение протоколов" — это звучало как выговор нерадивой служаки. "Самовольное смешение энергий" — здесь уже сквозило отвращение, как к чему-то противоестественному, грязному, неправильному. "Грубейшее неподчинение" — это был приговор, окончательный и бесповоротный.