Личный лекарь вражеского генерала

Глава 39

Неделя пролетела как один миг.

Каждое утро начиналось с того, что А-Си влетала в мою комнату с криком «Сестрица Мин, просыпайся!», и мы вместе завтракали, обсуждая даосские практики, целебные травы и то, как правильно складывать пальцы в мудры, чтобы энергия текла ровно. Тао-Тао ворчала, что её госпоже положено спать до полудня, но глаза её при этом сияли счастьем - я была дома, я была жива, и это было главным.

Братья заглядывали каждый день. Тан приносил новости из столицы - император пока не тревожил, давая мне время на восстановление, но все понимали: это временно. После того, как императрицу обвинили в сговоре с врагом и казнили вместе со всей её семьёй, наложница Сюй заняла его место, получила титул и наслаждалась близостью с мужчиной, от которого ждала своего первенца. Я была рада за них, но пока не горела желанием встречаться. Син таскал сладости, которые тайком воровал на кухне, и рассказывал смешные истории из своей службы, заставляя меня хохотать до слёз.

Матушка... матушка была рядом постоянно. То поправляла одеяло, то приносила отвар, то просто сидела у кровати и гладила меня по голове, словно не могла поверить, что я действительно здесь, действительно живая и с каждым днём становлюсь всё сильнее.

А отец...

Он долго не заходил.

Я понимала. Я предала его доверие, сбежав, не сказав ни слова, когда речь шла о помолвке с Юй Чжао. Для него, человека чести, воина, верного слуги империи, мой поступок был ударом. И хотя он знал теперь всю правду - о прошлой жизни, о Лиджуан, о ребёнке, которого я потеряла, - обида не могла уйти просто так.

Но на пятый день дверь моей комнаты скрипнула, и на пороге возник он.

Вэй Чжэн, наместник Лояна, человек, чьё слово значило больше, чем приказы некоторых министров. Он стоял в проёме, высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами, и смотрел на меня так, словно видел впервые.

- Отец... - прошептала я, приподнимаясь на подушках.

Он шагнул вперёд. Потом сделал ещё один, куда более решительный шаг. Остановился у кровати, глядя на меня сверху вниз. И вдруг - рухнул на колени.

- Отец! - я дёрнулась, пытаясь встать, но он поднял руку, останавливая меня.

- Молчи, дочь. - Голос его дрожал, срывался. - Я должен сказать. Я... я винил тебя. Думал, что ты предала семью, предала меня, предала всё, чему я тебя учил. А ты... ты просто пыталась выжить. Ты пыталась защитить нас от того, чего мы не могли понять.

- Отец, не надо...

- Надо. - Он поднял голову, и я увидела слёзы в его глазах. Впервые в жизни я видела отца плачущим. - Ты прошла через ад, доченька. Ты потеряла мужа, ребёнка, саму жизнь - и вернулась, чтобы всё исправить. А я... я вместо того чтобы поддержать, обижался. Прости меня. Прости, если сможешь.

Я сползла с кровати, опустилась рядом с ним на колени, обняла его за шею, прижалась к груди, чувствуя, как бьётся его сердце - сильно, ровно, надёжно.

- Ты ни в чём не виноват, папа. - Я всхлипывала, размазывая слёзы по его халату. - Это я должна просить прощения. Я сбежала, я не сказала, я заставила вас страдать. Прости меня.

- Глупая, - он гладил меня по голове, как в детстве, когда я просыпалась от кошмаров. - Глупая моя девочка. Всё хорошо. Главное, что ты жива. Главное, что ты дома.

С того дня отец оттаял окончательно. Мы сидели вечерами в беседке, пили чай, и я рассказывала ему о своих приключениях - о том, как скиталась по горам в обличии лекаря Бао, как спасла Линь Яня, как училась у даосов. Он слушал, качал головой, иногда смеялся, иногда хмурился, но в глазах его всегда светилась гордость. Отец с наслаждением заслушивался моими историями, старался не перебивать, но иногда всё-таки задавал вопросы.

- Вся в меня, - говорил он. - Безрассудная, упрямая, но честная.

- В папу, конечно же, - соглашалась я. – Я ведь твоя любимая дочка, правда?

- Ты моя единственная дочка. Конечно, любимая!

- Единственная и любимая! Ты ведь любишь меня больше братьев? Правда-правда?

Я говорила с отцом, совсем как в детстве, а он улыбался и прижимал меня к себе. В такие моменты я радовалась, думая, что всё, через что успела пройти в прошлом – пустяки. Я была счастлива. По-настоящему счастлива.

А на седьмой день...

Утро началось обычно. А-Си прибежала с криком, Тао-Тао принесла завтрак, матушка заглянула проведать. Я как раз доедала рисовую кашу с цукатами, когда со двора донёсся какой-то шум.

Сначала я не придала значения - мало ли кто мог приехать к отцу по делам. Но шум нарастал, превращаясь в настоящий гул голосов, цокот копыт, скрип колёс.

- Что там? - нахмурилась я, отставляя чашку.

Тао-Тао метнулась к окну, распахнула ставни и... замерла.

- Госпожа... - выдохнула она. - Госпожа, там...

- Что? - я вскочила с кровати, забыв об оставшейся слабости, и подбежала к ней.

То, что я увидела, заставило сердце замереть, а потом пуститься в бешеный пляс.

Весь двор перед домом был заполнен людьми. Слуги в парадных одеждах, воины в сияющих доспехах, музыканты с цитрами и флейтами. И повозки - десятки повозок, гружёных сундуками, коробами, свёртками, перевязанными алой парчой.