Личный помощник, ледяного ректора.

Глава 2. Кофеиновая дуэль на рассвете.

Тонкий, дребезжащий звон будильника вспорол предутреннюю тишину в 6:00. Я подскочила на кровати, сбрасывая одеяло, которое за ночь обвилось вокруг моих ног тугим коконом. Мои пальцы судорожно нащупали холодный металлический рычаг механических часов; резкое движение — и звон оборвался, оставив в ушах звенящую пустоту.

​Мои ступни коснулись ворсистого прикроватного коврика. Я медленно встала, чувствуя каждую мышцу, затекшую от беспокойного сна. Тело казалось чужим и тяжелым. Я подошла к умывальнику, взяла тяжелый кувшин из белого фаянса и наклонила его над тазом. Струя ледяной воды с плеском ударила о дно, разлетаясь мириадами холодных брызг. Я зачерпнула воду ладонями и прижала их к лицу.

​Вдох. Резкий выдох.

​Кожа мгновенно отозвалась покалыванием. Я выпрямилась, капли воды стекали по моим ключицам, оставляя влажные дорожки на ткани ночной сорочки. Взяв льняное полотенце, я начала растирать щеки, пока они не запылали. Теперь — форма.

​Надевание академического платья превратилось в священнодействие. Я продела руки в узкие рукава, чувствуя, как плотная шерстяная ткань облегает плечи. Мои пальцы занялись пуговицами — маленькими, обтянутыми шелком шариками, которые никак не хотели попадать в тугие петли.

1. ​Первая — у горла. Пальцы дрожат, соскальзывают.
2. ​Вторая — чуть ниже. Ткань натягивается на груди.
3. ​Третья... и так до самого пояса.

​Затем — корсетный пояс. Я затянула шнуровку, чувствуя, как позвоночник выпрямляется, а дыхание становится более поверхностным и чистым. Поверх платья лег форменный фартук — символ моего временного рабства. Я поправила воротничок перед зеркалом, пригладила волосы гребнем и глубоко вдохнула. В воздухе всё еще висел аромат лаванды от подушки, но я мысленно настраивалась на запах кедра и старого пергамента.

​В 6:40 я уже стояла на кухне общежития, зажав в одной руке медную джезву с длинной ручкой, а в другой — термометр с магической шкалой.

Я поставила джезву на раскаленную плиту. Медь начала медленно менять оттенок под воздействием жара. Я высыпала внутрь две ложки мелко смолотых зерен — черных, лоснящихся от масел. Тонкий слой воды залил кофе, и я начала помешивать его серебряной ложечкой, описывая вязкие круги.

​Вверх-вниз. По часовой стрелке.

​Когда на поверхности начала подниматься густая золотистая пена, я затаила дыхание. Я вытянула из кармана маленький флакон с эссенцией горного корня. Стекло было теплым от контакта с моим телом. Я вытащила притертую пробку и, затаив дыхание, отмерила ровно одну каплю. Она упала в центр джезвы, моментально растворяясь и выпуская облако терпкого, почти хвойного аромата.

​Термометр показал 89°C. Еще секунда... 90°C.

​Я резко сняла джезву с огня. Металл ручки слегка обжег ладонь сквозь прихватку, но я даже не поморщилась. Перелив напиток в фарфоровую чашку с тонким золотым ободком, я накрыла её блюдцем, чтобы сохранить температуру.

​Коридоры Академии в этот час были пустынны и залиты серым призрачным светом. Мои каблуки выбивали четкий ритм по камню: цок-цок-цок. Поднос в моих руках подрагивал, фарфор едва слышно звякал о металл. Я шла, концентрируясь на равновесии, глядя на то, как пар от чашки завивается в причудливые спирали.

​Вот и она — дверь с грифоном.

Я остановилась ровно в 6:59. Моя свободная рука поднялась, согнулась в локте. Я коснулась костяшками пальцев тяжелого дерева. Три коротких, уверенных удара.

​— Войдите, — донесся изнутри голос, от которого у меня по позвоночнику пробежал табун мурашек.

​Я нажала на ручку плечом, балансируя подносом. Дверь открылась плавно, словно ждала меня. Ректор Эсмен сидел за своим столом, заваленным свитками. На нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы — полная противоположность ночному беспорядку.

​Я подошла к столу, чувствуя, как пол под ногами становится мягче из-за ковра. Я осторожно опустила поднос на край столешницы. Мои пальцы коснулись блюдца, пододвигая чашку к нему.

​— Ваш кофе, господин ректор. Девяносто градусов. Горный корень. Без сахара.

​Эсмен не поднял глаз сразу. Он закончил писать какую-то фразу, перо скрипнуло по пергаменту последний раз и замерло. Он отложил его в сторону, и я заметила на его среднем пальце след от чернил — крошечное пятнышко, которое делало его странно доступным.

​Он взял чашку. Его пальцы, длинные и сильные, сомкнулись вокруг фарфора. Он поднес кофе к губам, вдохнул аромат и сделал глоток. Я замерла, считая удары своего сердца. Раз... два... три...

​— На полградуса выше нужного, Вейнар, — негромко произнес он, наконец поднимая на меня свой ледяной взор. — Но для первого раза... сносно. Приступайте к корреспонденции. Левая стопка — счета. Правая — жалобы адептов. Постарайтесь не залить их своими слезами раскаяния.

​Он указал на маленький столик в углу, а я почувствовала, как внутри меня вместо страха начинает закипать самое настоящее, чистое упрямство. Сносно? Я полночи репетировала эту каплю корня!

​Я сделала церемонный книксен, чувствуя, как ткань юбки шуршит по ногам, и направилась к своему рабочему месту. Игра началась.

Я уселась за крошечный секретер, который теперь официально считался моим рабочим местом. Дерево стула было жестким, заставляя меня держать спину идеально ровно. Перед глазами высилась гора пергаментов. Я протянула руку к левой стопке. Пальцы коснулись края верхнего свитка — он был шершавым и пах сургучом.

​Хруст.

​Я аккуратно взломала печать с гербом поставщика магических кристаллов. Мои глаза забегали по строчкам, выискивая цифры, в то время как за спиной раздавался мерный шелест: это ректор переворачивал страницы своего фолианта. Каждый раз, когда бумага в его руках шуршала, у меня по коже пробегали мурашки.

​Прошло около часа. В кабинете воцарилась та самая звенящая тишина, в которой слышно даже, как оседает пыль в солнечных лучах. Я сосредоточенно сортировала счета, откладывая их в аккуратную веерную папку. Мои движения стали механическими: взять свиток, развернуть, прочесть, пометить карандашом, отложить.