Личный помощник, ледяного ректора.

Глава 5. Ледяной душ реальности.

Коридор, ведущий к кабинету ректора, в этот раз казался бесконечным. Солнце уже клонилось к закату, и длинные, багровые тени от стрельчатых окон ложились на пол, словно полосы застывшей крови. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в коленях легкой слабостью. Сумка на плече казалась непривычно тяжелой, ремень слегка натирал кожу через тонкую ткань мантии.

​Я остановилась перед дверью. Мои пальцы, всё еще испачканные в чернилах на кончиках, потянулись к бронзовому кольцу. Металл был равнодушным и холодным. Я сделала глубокий вдох, расправляя плечи, и трижды постучала.

​Тук. Тук. Тук.

​— Войдите, — донесся голос, лишенный той бархатистой вибрации, которая преследовала меня на лекциях. Теперь он звучал как хруст сухого льда под сапогом.

​Я нажала на ручку. Дверь открылась с коротким, сухим щелчком.

​Кабинет был погружен в сумерки. Эсмен сидел за своим столом, освещенный лишь парой магических свечей в тяжелых подсвечниках. Пламя свечей почти не дрожало, отражаясь в его глазах двумя неподвижными точками. Он не поднял головы. Его перо — то самое, которое я трогала, — сейчас ритмично скрипело по пергаменту.

​Скр-р-рип. Скр-р-рип.

​Я прошла к своему месту, стараясь двигаться бесшумно. Мои движения были скованными. Я аккуратно поставила сумку на пол, стараясь не задеть ножку стола.

​— Вы закончили с отчетами, Вейнар? — спросил он, не прерывая письма. Его рука двигалась с пугающей точностью, выводя букву за буквой.

​— Да, господин ректор. Почти, — я потянулась к папке, которую оставила днем. Мои пальцы коснулись шершавого картона. — Я хотела извиниться за... за завязку. И за те слова о хрупком льде.

​Я попыталась улыбнуться, надеясь на ответную искру или хотя бы язвительное замечание, которое продолжило бы нашу утреннюю «игру». Но Эсмен внезапно замер. Перо застыло в воздухе, и тяжелая капля чернил сорвалась вниз, бесславно разбиваясь о бумагу.

​Он медленно отложил перо. Оно легло на ониксовую подставку с тихим, окончательным звуком — клац. Ректор поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни азарта. Только холодная, бесконечная дистанция.

​— Вейнар, — начал он, и от его тона у меня внутри всё заледенело. — Я боюсь, вы неправильно истолковали мою снисходительность. Ваша дерзость была забавной ровно до того момента, пока она не начала мешать работе.

​Он медленно встал, опираясь ладонями о столешницу. Его пальцы, длинные и бледные, слегка побелели в костяшках.

​— Вы — адептка. Студентка с плохой дисциплиной и сомнительным чувством юмора, — он сделал паузу, и каждое его слово падало на меня, как тяжелый камень. — А я — ректор этой Академии. Если вы вообразили, что наши... пикировки означают нечто большее, то вы глубоко заблуждаетесь. Меня не привлекают студентки. Вы для меня — лишь обучающийся материал, за которым нужно присматривать, чтобы он не разнес учебное крыло.

​Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кончики пальцев онемели. Горло сдавило невидимым обручем, а в груди что-то мелко и болезненно хрустнуло — совсем как та тесемка на папке.

​— Я... я понимаю, — выдавила я. Мой голос звучал чужим, плоским и жалким.

​Я опустила взгляд на свои руки. Они казались мне сейчас невероятно грязными от этих чернильных пятен. Вся моя утренняя смелость, все мысли о «хрупком льде» и «искре» вдруг показались верхом глупости и незрелости. Я выглядела в своих глазах как маленькая девочка, которая нацепила мамины бусы и вообразила себя королевой.

​— Хорошо, что вы понимаете, — Эсмен снова сел. Он взял чистый лист бумаги и придвинул его к себе. — Допишите реестр и можете быть свободны. И, Вейнар...

​Я замерла, уже собираясь сесть, сжимая в руке край своего фартука. Ткань смялась в моем кулаке в тугой комок.

​— Больше никакого кофе. Я буду заказывать его у секретаря из приемной. Ваша «температурная точность» мне больше не требуется.

​Я кивнула, не поднимая глаз. Мои движения стали механическими и резкими. Я села на свой жесткий стул, открыла реестр. Перо в моих пальцах казалось неповоротливым бревном. Я начала писать, старательно выводя каждую цифру, концентрируясь только на движении металла по пергаменту.

​Раз. Два. Три. В кабинете воцарилась тишина. Но теперь это не была тишина, полная электричества и тайных смыслов. Это была обычная, скучная тишина офиса, где два чужих человека выполняют скучную работу.

​Любопытство внутри меня не исчезло, нет. Оно просто покрылось коркой льда — настоящего льда, который не трескается от слов. Я чувствовала, как влюбленность, эта розовая дымка, которая застилала мне глаза весь день, медленно рассеивается, оставляя после себя лишь трезвую, злую решимость.

​«Студентки его не привлекают?» — подумала я, и мое перо с силой прочертило жирную линию. — «Что ж, господин ректор. Значит, этот месяц мы проведем в идеальной, стерильной тишине. Вы хотели помощника? Вы получите машину для обработки документов».

​Я перевернула страницу. Звук бумаги был сухим и резким. Больше никаких взглядов, никаких случайных касаний. Я остепенилась. Но где-то в глубине души, под слоем обиды, начало зреть нечто иное — холодная гордость адептки, которую только что незаслуженно выставили дурой.

​Игра не закончилась. Она просто сменила правила. И теперь я не собиралась проигрывать.

Я опустила голову еще ниже, так что кончики моих волос почти коснулись влажных чернил на странице. Мои пальцы сжимали ручку с такой силой, что костяшки побелели, превратившись в острые мраморные бугорки. Каждый штрих пера теперь был не просто буквой, а актом самоотречения.

​Скрип. Скрип. Скрип.

​Металлическое перо методично царапало плотную поверхность пергамента. Я видела, как из-под него выходит идеально ровная линия цифр — без клякс, без дрожи, без намека на ту Элис, которая еще десять минут назад пыталась заигрывать с «ледником». Мои движения стали пугающе точными. Я обмакнула перо в чернильницу, едва коснувшись дна — ровно настолько, чтобы набрать порцию на три слова. Лишняя капля не сорвалась вниз; я аккуратно вытерла её о край флакона, издав едва слышный стеклянный звук.