Личный Священник

Глава 1: Тени лесного приюта

В нашей деревне говорили, что судьба человека пишется на небесах, но наши с Агнессой имена будто были выцарапаны на одном и том же старом камне.

Мой отец, староста, всегда твердил, что порядок — это корень всего благочестия. У каждой вещи должно быть своё место: зерно — в амбаре, молитва — в церкви, а сын старосты — на почетном месте в первом ряду прихода. Но моё место всегда было рядом с дочерью лекаря.

Пока наши отцы обсуждали налоги и болезни в уютной гостиной, мы с Агнессой делили на двоих один мир. Она пахла горькой полынью и сладким чабрецом, а её карманы вечно были набиты странными корешками. Она была единственной, кто не боялся тяжелого взгляда моего отца, и единственной, чьи тайны я хранил ревностнее, чем священник хранит тайну исповеди.

Мы были детьми, которые не знали границ между чудом и грехом. Мы думали, что лес принадлежит нам, а небо — лишь крыша над нашим тайным домиком. Мы не знали, что за каждый дар

полученный от земли без молитвы, однажды придётся платить кровью

Лето 1745 года выдалось невыносимо жарким. В тот день нам исполнилось по двенадцать лет — мы родились с разницей в несколько часов, и вся деревня шутила, что наши души были связаны еще до появления на свет.

— Пообещай, что не расскажешь отцу, — Агнесса прижала к груди пучок иссопа. Её черные глаза тогда еще были ясными и глубокими, как лесное озеро в сумерках.

Мы сидели на пороге нашего «убежища». Я смотрел, как Агнесса положила ладонь на сухую, потрескавшуюся от зноя землю. Она не шептала заклинаний. Она просто закрыла глаза, и я увидел, как под её пальцами земля вдруг дрогнула. Из серой пыли пробился крошечный зеленый росток. Он рос прямо на глазах, обвивая её пальцы.

— Это не просто травы, Адриан, — прошептала она. — Это сила. Она спит в лесу, и она слушает меня.Годы шли, и наша дружба из детской забавы превращалась в нечто, что пугало окружающих. Мой отец, Томас фон Брок, староста деревни, был человеком суровым, чье слово было законом. Он видел во мне своё продолжение — будущего правителя этих земель, человека с холодной головой и чистой репутацией. Моя мать, Элеонора, была тихой женщиной; она часто смотрела на нас с Агнессой с печальной улыбкой, словно предчувствуя, что счастье наше будет недолгим. Отец Агнессы, деревенский лекарь Матиас, напротив, был человеком мягким и задумчивым. Он обожал свою дочь и радовался тому, как легко она запоминает свойства трав. Его жена Клара всегда держала двери их дома открытыми, и в воздухе там пахло свежим хлебом и сушеной ромашкой. Они и не подозревали, что их дочь давно перестала просто «лечить». Агнесса чувствовала пульс самой земли; она знала, какой корень может усыпить навеки, а какой — заставить сердце биться быстрее. — Она погубит тебя, Адриан, — чеканил Томас, когда я в очередной раз возвращался из леса с запахом хвои и полыни на одежде. — Дочь лекаря — не пара для тебя. В глазах девчонки слишком много тьмы, а в твоих — слишком мало послушания.

Нам исполнилось по шестнадцать. Это был возраст обещаний и первых настоящих чувств. В том самом домике в лесу мы поклялись, что никогда не расстанемся. Агнесса тогда впервые показала мне, что её дар стал сильнее: она могла призвать ветер в полный штиль или заставить засохшее дерево зацвести за одну ночь.

Но мой отец не дремал. Он договорился с епископом в городе, заплатив немалую сумму из деревенской казны, чтобы меня приняли в семинарию немедленно.

— Ты уедешь завтра на рассвете, — объявил он, бросая на стол тяжелый кожаный кошель с моими вещами. — Ты станешь слугой Божьим, Адриан. Это единственный способ вытравить из тебя эту девчонку и лесную дурь.

Я пытался протестовать, кричал, что не брошу её, но отец был непреклонен. Ночью он запер мою дверь на засов, а у порога выставил двух крепких сыновей мельника. Я даже не смог попрощаться. Я только смотрел в окно на темную полосу леса, зная, что Агнесса ждет меня в нашем домике, еще не подозревая, что я предал её, даже не сказав «прощай».

Карета, запряженная парой крепких коней, стояла у ворот дома старосты, чернея в предрассветных сумерках.

Мой отец, Томас фон Брок, стоял на крыльце, скрестив руки на груди, словно монумент непоколебимой воле. Мать, Элеонора, вышла следом; она куталась в шаль и беззвучно плакала, не смея поднять глаз на мужа. Рядом с ней примостилась Элиза — моя маленькая сестрёнка была ещё совсем ребёнком, но по её лицу текли слёзы. Она единственная из семьи пыталась дотянуться до моей руки, пока отец не оттолкнул её назад, в тень дверного проема.

Путь мне преграждали двое: Себастьян и его старший брат Ганс, дюжие сыновья мельника. Они стояли по обе стороны от двери кареты, как тюремщики. Себастьян криво усмехался, а Ганс, здоровяк с бычьей шеей, демонстративно разминал кулаки, давая понять: если я попробую бежать в лес, он сломает мне ребра, не моргнув и глазом.

— Пошел! — рявкнул Томас, и братья-мельники буквально втолкнули меня в душное нутро кареты.

Дверца захлопнулась с тяжелым стуком, отрезая меня от тех, кого я любил. Я прижался к стеклу, видя, как Элеонора закрыла лицо руками, а родная кровь — маленькая Элиза — всё бежала за каретой несколько шагов, пока Ганс не преградил ей путь своей массивной фигурой.Я видел, как Себастьян что-то крикнул мне вслед, хохоча вместе с братом, но я смотрел только на темную стену леса. Там, в нашем домике, Агнесса ждала меня. Она сплела венок из омелы и приготовила особый отвар... Она не знала, что я не приду. В то утро, пока колеса дробили дорожный камень, в душе Агнессы зародилась первая настоящая тьма. Она ждала того, кто обещал быть её щитом, а получила лишь тишину пустого леса.