Лицо Человеческое

Рассказ 7. Божественная Комедия в Общественном Туалете

Цирк уехал.

После ухода Жальтер представление рассыпалось. Тиамат, с выражением задумчивой обиды, осторожно положила запеленутого Гильгамеша на землю и погрузилась обратно в разлом, который тут же затянулся, оставив после себя лишь запах мокрой глины. Иштар, что-то презрительно фыркнув в адрес «этой черной выскочки», развернула свою ладью в палатку и уснула на траве. Сейбер Альтер и призраки Старка просто растворились в тенях, словно их никогда и не было. Руины Хогвартса снова погрузились в свою привычную, скорбную тишину.

Гильгамеш лежал на земле, завернутый в светящуюся пеленку, как новорожденный бог, брошенный на пороге сиротского приюта. Он был унижен. Он был сломлен. Но, что хуже всего, он был трезв. Колыбельная Тиамат выветрилась из его разума, оставив после себя лишь горький осадок абсолютной беспомощности. Он медленно, с трудом, разорвал путы первозданной материи. Его костюм от «Старка» был безнадежно испорчен. Его эго — в руинах. Он чувствовал себя пустым, выжженным изнутри.

Именно в этот момент она вернулась.

Жальтер подошла к нему, ее шаги были неслышны на выжженной земле. В ее руках был не меч и не знамя. А простой поднос, накрытый серебряной крышкой.

— Вижу, ты пришел в себя, сэмпай, — сказала она с такой фальшивой заботой, что у Гильгамеша задергался глаз. — Ты, наверное, проголодался после всех этих волнений. Я приготовила для тебя небольшой ужин. В качестве утешительного приза.

Гильгамеш смерил ее презрительным взглядом.

— Я не ем еду, приготовленную чернью, — процедил он.

— О, это не просто еда, — усмехнулась Жальтер, поднимая крышку.

Под ней, на золотом блюде (которое она, без сомнения, стащила из его же Врат Вавилона), лежал шедевр. Идеальный, сочащийся соком стейк, покрытый какой-то темной, ароматной глазурью. Рядом — гарнир из обугленных, но аппетитно выглядящих овощей и бокал вина, такого же темного и густого, как кровь. Блюдо выглядело как произведение искусства. Дьявольского искусства.

— Это «Стейк Катарсис», — пояснила Жальтер. — Мой фирменный рецепт. Приготовлен на медленном огне моей ненависти, сдобрен специями из чистого сарказма и подан с соусом из твоего собственного раздутого эго. Он поможет тебе… переварить случившееся.

Гордыня боролась в нем со здравым смыслом. Но голод — не физический, а экзистенциальный — был сильнее. Ему нужно было что-то, чтобы заполнить ту пустоту, что оставила после себя Тиамат. Он был Королем. Он не мог показать слабость. Отказаться — значило бы признать, что он ее боится.

Он взял блюдо.

— Ты пожалеешь об этой дерзости, ведьма, — прорычал он.

— Я уже наслаждаюсь, — промурлыкала она, отходя в тень.

Он съел все. До последней крошки. И это было божественно. Вкус был таким насыщенным, таким сложным, что на мгновение он забыл обо всем — об унижении, о Тиамат, о песне про лодочника. Он чувствовал, как сила возвращается к нему, как пустота внутри заполняется теплом и энергией.

Он даже не заметил, как из волос Иштар, спавшей неподалеку в кустах, выпала маленькая, потускневшая золотая табличка. И как Жальтер, прежде чем окончательно исчезнуть, подобрала ее, брезгливо вытерла о траву и спрятала за пазуху.

Первые спазмы начались через час.

Это была не обычная боль. Это было ощущение, будто в его желудке проснулся маленький, злой вулкан. Он схватился за живот, его золотая аура замерцала и погасла. Тепло, которое он чувствовал, превратилось в адский жар, который начал подниматься по его пищеводу.

Он понял. Это был не ужин. Это был троянский конь. Идеально приготовленный, вкусный, но начиненный самой концентрированной, самой изощренной злобой во вселенной.

Он огляделся в поисках уборной. Единственным уцелевшим зданием с работающими коммуникациями был маленький, неприметный общественный туалет у входа на стадион по квиддичу.

Шатаясь, он побрел туда. Ему нужно было выжить. Переварить. Извергнуть это проклятие из себя. Он еще не знал, что это не конец его страданий. Это было только начало игры.

Общественный туалет встретил его холодом и запахом хлорки, смешанным с тонким, почти незаметным ароматом застарелой безысходности. Это было чистилище из белого кафеля и тусклого фаянса. Единственная лампочка под потолком, защищенная решеткой, мерцала, отбрасывая на стены дрожащие, больные тени. Воздух был неподвижен. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, давящим, как вода на большой глубине.

Гильгамеш толкнул дверь одной из кабинок. Она протестующе скрипнула. Он вошел и запер за собой хлипкий шпингалет. На мгновение он почувствовал облегчение. Здесь, в этом маленьком, убогом пространстве, он был скрыт от мира. Он мог позволить себе слабость. Он, Король Героев, просто хотел, чтобы его оставили в покое, пока он будет сражаться с бунтом в собственном теле. Он сел, закрыл лицо руками и приготовился к битве.

В тот момент, когда первый спазм, подобный удару раскаленного добела копья, пронзил его изнутри, он услышал звук.

Не скрип. Не стон. А глухой, вакуумный хлопок. Звук, с которым герметичный шлюз космического корабля отрезает путь к отступлению.

Он дернулся, его рука метнулась к шпингалету. Тот не поддавался. Он ударил по двери плечом. Она не шелохнулась, словно была высечена из цельного куска обсидиана. Он был заперт.

— Я хочу сыграть с тобой в одну игру, Король.

Голос Жальтер прозвучал не снаружи. Он родился прямо в его черепе, бархатный и ядовитый, лишенный эха, но заполняющий собой все его сознание.

— Правила просты, — продолжал шепот. — То, что ты съел, было не просто пищей. Это был концентрат. Концентрат всей той гордыни, всего того высокомерия, которое ты считаешь своей силой. Твое тело, твое божественное, совершенное тело, теперь должно это переварить. Или извергнуть. Ты должен пережить катарсис. Очиститься.

Вторая волна боли, еще более сильная, заставила его согнуться пополам.

— В этом и заключается игра, — голос Жальтер был пропитан садистским наслаждением. — Ты должен выжить, сражаясь с самим собой. Ты должен извергнуть из себя свое величие, чтобы спасти свою жизнь. У тебя есть все твои сокровища, вся твоя сила. Но помогут ли они тебе здесь, в этой маленькой комнатке, когда враг — внутри? Время пошло.