Лихо. Его игра.

ПРОЛОГ

Чёрный Берег, замок Лихо. Глубокая ночь.

Старая Ладора не спала. Она почти никогда не спала по ночам — за шестьдесят лет жизни в этом проклятом замке сон стал роскошью, которую она могла позволить себе лишь изредка, под утро, когда серое зимнее солнце едва начинало пробиваться сквозь узкие бойницы.

Сейчас была глубокая ночь. За окнами выл ветер — по-осеннему злой, сырой, он бросал в стены горсти дождя и заставлял факелы в коридорах плясать безумные танцы.

Ладора сидела в своём кресле.

Кресло было старым, ещё с тех времён, когда замок строили люди, а не прислужники полубога. Дуб, тёмный от времени, резные подлокотники — львы, у которых уже не разобрать морд. Она помнила этих львов новыми. Помнила, как впервые переступила порог Чёрного Берега.

Тогда ей было двадцать. И Лихо был другим.

Не думай об этом, одёрнула она себя. Не сейчас.

На коленях у неё лежали ключи. Много ключей. Больших и малых, чугунных и бронзовых, ржавых и блестящих — от каждой двери в замке. Говорили, что тот, кто владеет ключами Чёрного Берега, владеет тайнами Лихо. Может быть, так и было. Может быть, поэтому он держал её рядом все эти годы.

А может быть, потому что она была единственной, кто помнил его человеком.

Ладора выглядела старше своих лет. Кожа на её лице была испещрена морщинами — не мягкими возрастными складками, а глубокими, как трещины в высохшей земле. Особенно резкими они казались вокруг глаз и у губ: первые говорили о том, что она много видела, вторые — что она много молчала о том, что знала. Глаза у неё были светлые, выцветшие, почти белые — такими становятся у тех, кто десятилетиями смотрит на снег, но Ладора смотрела на каменные стены. Волосы, когда-то русые, теперь казались серыми, как старая льняная пряжа; она стягивала их в жёсткий пучок на затылке. Одежду носила простую, из чёрной шерсти, на поясе — связка ключей; они звенели при каждом шаге, даже когда она сидела неподвижно, от какого-то внутреннего дрожания, которое не могли унять годы.

В комнату, поскрёбшись, вошла Молодая. Так Ладора называла новую служанку.

Та была высокой и тощей, как жердь, с бледной кожей, на которой проступали голубые прожилки — особенно на висках и на сгибах локтей. Белые ресницы делали её глаза почти невидимыми, отчего лицо казалось незавершённым, будто художник забыл прописать главное. Волосы цвета выгоревшего льна она заплетала в тугую косу, которая спускалась до пояса, тонкая и жёсткая, как пеньковая верёвка. Одета служанка была в серое платье с чужого плеча — на ней оно висело мешком, и даже узлы на поясе не могли собрать лишнюю ткань. Она вздрагивала от каждого шороха: мышь скреблась за стеной — она вздрагивала, ветер хлопал ставнем — вздрагивала, факел трещал — вздрагивала.

Она здесь всего месяц, а уже выглядит так, будто прожила в страхе десять лет.

— Не спится? — спросила Молодая, застыв на пороге.

Она не решалась войти без разрешения — Ладора заметила это и усмехнулась про себя: правильная выучка. В Чёрном Береге без стука не переступают порог.

— Заходи. Садись. Всё равно не усну.

Молодая юркнула внутрь, села на лавку у стены, поджав под себя ноги. Руки сложила на коленях — бледные, тонкие, с длинными пальцами, которые вечно что-то теребили: край платья, прядь волос, уголок простыни. Сейчас она мяла собственный рукав.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

И Ладора поняла: да, пора. Сегодня та ночь, когда можно говорить. Когда стены замка замерли в ожидании, и даже ветер стих, будто прислушиваясь.

— Ты знаешь, кто такой Лихо? — спросила она.

Молодая кивнула. Её лицо стало ещё бледнее, а на щеках проступили розовые пятна — нервные, неровные.

— Полубог. Невезение. Люди молятся ему... то есть не молятся, а... боятся.

— Не молятся, — поправила Ладора. — Боги, которым молятся, дают. А Лихо забирает.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Её голос, низкий и чуть скрипучий, как несмазанная дверь, наполнил комнату.

— Есть одна легенда, — сказала она. — Её редко вспоминают. Потому что боятся. И правильно делают.

Она помолчала. Ключи в её руках звякнули — будто кто-то вздрогнул в темноте.

— Говорят, в стародавние времена жил человек. Не князь и не кузнец — кто ныне разберёт. Но был он красив и горд. Так горд, что возомнил себя сильнее богов. Смеялся над их дарами. Плевал на их проклятия. И однажды сказал при всём народе: «Не боюсь я ни гнева, ни смерти, ни удачи».

— И что с ним стало? — прошептала Молодая.

— Боги услышали, — сказала Ладора. Её голос стал ниже. — И решили наказать его не смертью. Смерть — это милость. Они наказали его вечностью.

Она подняла глаза к потолку, будто видела там что-то, чего Молодая не могла разглядеть.

— Они сказали: «Отныне ты — Лихо. Невезение, что ходит среди живых. Где ступит твоя нога — там засохнет трава и умрут дети. Где взглянут твои очи — там сгорят дома и разорятся купцы. Кого полюбишь — тот погибнет в муках. Кто полюбит тебя — проклянёт день своего рождения».

Молодая побледнела ещё сильнее.

— И это... это правда? — прошептала она.

Ладора не ответила сразу. Посмотрела куда-то в стену — сквозь стену, сквозь время.

— Было у него, — сказала она наконец. — Давно. Лет триста назад. Полюбил он одну княжну. Красивую, гордую, с косой до пят. Она не знала, кто он такой. Он приходил к ней по ночам, под чужим именем. Целовал её руки. Клялся в вечной верности.

— И что? — выдохнула Молодая.

— Они обвенчались, — сказала Ладора. — Тайно. Никто не знал. А через семь дней... через семь дней она сгорела изнутри.

Она помолчала. Ключи звякнули.

— Не пламя, нет. Ни огня, ни дыма. Просто у неё вдруг перестало хватать воздуха. Она задыхалась стоя. Её мучила жажда — но вода обжигала горло, как кипяток. Еда пахла гнилью. Свечи гасли, когда она входила в комнату. Люди шарахались от неё — потому что за ней следом ломались половицы, падали балки, дохла скотина.