Лиходеева. Игры с нечистью

Глава 14

Колеса кареты мерно постукивали по булыжной мостовой, и этот ритмичный звук, обычно усыпляющий, сейчас отдавался тревогой в моей груди. Хотелось срочно оказаться дома, помыться после пребывания в чреве этого чертового шкафа и улечься на свою дорогущую перину, купленную чуть ли не за половину месячного содержания.

Панфилов сидел напротив. Я видела, как он несколько раз глубоко вздыхал, собираясь что-то сказать, как шевелились его усы, предваряя очередной вопрос или нравоучение. Но стоило ему приоткрыть рот, как я, не глядя на него, резко подняла руку. Ладонь замерла в воздухе коротким, рубящим жестом.

— Не надо, — выдохнула я, глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады домов, тонущие в вечерних сумерках. — Помолчите, ротмистр. Просто... дайте мне доехать в тишине.

Он замер, обиженно засопел, но уступил. В карете воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь скрипом рессор. Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Ритм движения кареты начал играть со мной злую шутку, проваливая память в прошлое.

Закрывая глаза, я видела не темные улицы Петербурга, а тот самый день, когда такая же карета — только более казенная, строгая — везла меня к высокому, величественному зданию Синода. Помню, как меня поразил контраст: снаружи — строгое административное здание, символ государственной мощи, а внутри — храм. Меня вели длинными коридорами, где эхо наших шагов казалось слишком громким, почти кощунственным.

Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, я замерла. Это был не просто зал для собраний. Высокие своды, лики святых, глядящие со стен с суровым осуждением, и тяжелые паникадила, чьи свечи едва разгоняли густой, почти осязаемый полумрак. Нас рассадили странно. Не кучно, как обычно сидят, а на большом расстоянии друг от друга. Мы переглядывались в этой полутьме — украдкой, короткими, пугливыми взглядами. Мы ждали присяги.

Это слово тогда казалось мне слишком тяжелым, военным. Но это была именно она — клятва, которая должна была навсегда связать наши судьбы со службой, о которой мы имели лишь смутное представление.

Девушки были похоже одеты, да и шляпки, прикрывая лица, заставляли думать, что все они на одно лицо. В отличие от меня, которая еще в карете сорвала и отбросила на сиденье дурацкий головной убор — ту самую «фиговину», которая мешала дышать и колола лоб.

Я сидела тогда на своей скамье, чувствуя себя самозванкой. Мои ладони потели, а в голове набатом стучало: «Зачем я здесь? Что я здесь делаю?». Мы все были там как на заклании, выбранные по каким-то тайным критериям, о которых нам не потрудились сообщить. В том полумраке Синодального храма я впервые почувствовала, что за нашими спинами стоят тени.

Карета подпрыгнула на выбоине, и я больно ударилась плечом о стенку. Видение рассыпалось. Я снова была здесь, рядом с сопящим Панфиловым.

— Анна Львовна, вы побледнели, — не выдержал мой начальник, который, я была уверена, всю дорогу станет меня отчитывать и в хвост, и в гриву. Его голос был полон искренней тревоги. — Может, велим остановиться у аптеки? Я заставлю открыть, провизор живет этажом выше… Нашатыря? Или воды?

Я медленно повернула к нему голову. Его лицо, доброе и немного нелепое в этом тусклом свете, вернуло меня в реальность.

— Нет, — я постаралась, чтобы голос звучал твердо. — Просто воспоминания. Знаете, Глеб Иваныч, мне кажется, я не справлюсь с чем-то серьезным. Думаю, мое призвание сюда было ошибкой.

Панфилов нахмурился, не совсем понимая, о чем я, но сочувственно кивнул.

— Это только кажется, Анна… Анечка. Ведь остальные стражницы тоже были не совсем удачливы сразу… А ваше прошлое, оно как незаживающая рана, тянет назад, — философски заметил он. — Но сейчас вы дома. Возврата нет… Ой, и правда дома. Почти приехали. Позвольте мне проводить вас до дверей, — он, как всегда, стараясь преподнести беседу максимально глубоко и философски, путался в понятиях, а потом, и вовсе, терял нить беседы. А сейчас, похоже, был рад, что меня можно высадить.

Пока я входила в парадную, поднималась на свой этаж, открывала двери квартиры, и завалившись в нее, сидела в кухне, перед глазами проносилась история того дня. Той самой присяги.

Возле алтаря стоял сам Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор кивком указал на девушек, они поднимались и подходили ко входу в алтарь. Дальше нас, естественно, не впускали.

— Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила — это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

— Полина Андреевна Туманова, - представилась немного дрожащим голосом красивая, худощавая, с русой косой, голубоглазка. Она какое-то время щурилась, а затем смешно пучила глаза, а потом хихикнула и добавила: — Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

— Татьяна Фёдоровна Ведовская, — эта заявила о себе громко и четко. Она мне понравилась сразу, наверное, потому, что мы были чем-то похожи: и ростом и цветом волос, и этой ехидной улыбкой.

Я не сдержалась и выступила из темноты, чтобы высказаться:

— Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

Полина с Татьяной посмотрели на меня, потом друг на друга. но хоть улыбнулись, и то вперёд!

— Анна Львовна Лиходеева, — представилась я. — Вас тоже бесит шляпа? — спросила у Ведовской, окинув ее более внимательным взглядом.

— Невероятно, — ответила Ведовская, и тоже скользнула по мне взглядом. — Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.