Лиходеева. Игры с нечистью

Глава 15

— Ну и долго ты будешь изображать соляной столп, Аннушка? — голос раздался так внезапно, что я даже не вздрогнула. Слишком устала для испуга.

Лука сидел напротив. Табурет был в кухне один, но он умело делал вид, что под ним тоже есть мебель, и сидел сейчас, закинув ногу на ногу. Его полупрозрачный силуэт в полумраке кухни казался чуть более плотным, чем обычно, но всё равно в нем чувствовалась какая-то изможденность. Он не кривлялся, не прыгал по шкафам. Сидел тихо, разглядывая свои длинные пальцы.

— Я тебя не звала, — буркнула я, хотя знала, что это ложь. Мысленно я тянулась к нему всю дорогу, хотела быстрее обсудить тот самый артефакт, хоть мысли и блуждали вокруг моего недавнего прошлого.

— Звала, дорогая, еще как звала. Твой ментальный фокус так искрил, что я едва не оглох, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно полных насмешки, промелькнуло что-то похожее на осторожность. — Я сидел тихо, потому что не хотел тебя задевать. Вижу же, что ты сейчас как оголенный нерв — тронь, и либо убьешь, либо сама рассыплешься. Жаль, мысли твои читать не умею, устав не позволяет, да и силы не те, но по твоей физиономии понятно: состояние у тебя, мягко говоря, не сахарное.

Я перевела взгляд на печку. Холодная, черная пасть. Чтобы сварить кофе, нужно было вставать, тащить щепки, возиться со спичками... Мысль об этом отозвалась в челюсти тупой ноющей болью, словно у меня разом воспалились все зубы. Я издала какой-то неопределенный звук — не то стон, не то рычание.

— Ох, эти страдания по бытовому комфорту. А могли бы жить в хорошем доме со слугами, есть из хрусталя с позолотой… — Лука картинно вздохнул, но с места не сдвинулся. — А ведь раньше, Аннушка, в мои лучшие годы, когда я не был заперт в этой чертовой спальне на десятилетия, я бы щелкнул пальцами — и твоя печка запела бы, а твой этот... как ты его называешь? Отвратный черный напиток… Он бы уже дымился в чашке. Но увы. За годы вынужденного простоя я, знаешь ли, подрастерял былую прыть. Ослаб, усох, превратился в тень самого себя.

Он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучали медовые нотки, за которыми всегда скрывался подвох.

— Это я к чему... Неплохо бы госпоже стражнице подумать о том, как помочь своему верному спутнику набраться сил. Ты ведь понимаешь, что сытый бес — это не только, как ты выражаешься: «ценный мех», но и куча решенных проблем?

— Сил ему набраться, — я наконец заставила себя встать и поплелась к ящику с дровами. — Еду я тебе точно не доверю. Зная твою натуру, после твоего «приготовления» меня ждало бы как минимум жесточайшее расстройство желудка, а как максимум — я бы начала плеваться серой. Так что сиди и не отсвечивай.

Я начала растапливать печь. Щепки были сухими, и вскоре веселое пламя заплясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся тени. Лука наблюдал за моими манипуляциями с каким-то странным выражением лица — смесью голодного интереса и легкого презрения к моему ручному труду. Когда джезва наконец оказалась на огне, а я снова рухнула на табурет напротив беса, я припечатала ладонью по столу.

— Всё, хватит прелюдий, Лука. Не исчезай, сиди здесь. Пришло время тебе выполнять свою часть нашего уговора. Я тебе всё выложила: и про прошлое, и про свою работу, и про то, как сюда попала. Теперь твоя очередь.

Бес заерзал на табурете. Он вдруг стал очень внимательно изучать трещину на кухонном столе, начал поправлять воображаемые манжеты, потом и вовсе попытался изобразить глубокую задумчивость.

— Ну, Аннушка, ты ведь так устала... Столько времени в путах, в этом шкафу... Это тебе не ерунда какая-то, это, знаешь ли, серьезная психологическая травма для существа твоего порядка. Может, сначала кофе? А потом, когда силы вернутся... Глядишь, я бы даже переодеться смог во что-то более приличное, а то этот облик уже приелся...

— Лука! — я повысила голос. — Об артефакте. Живо. Ты обещал.

Он втянул голову в плечи и как-то по-детски шмыгнул носом, хотя это выглядело в его исполнении крайне фальшиво.

— Какая ты всё-таки деспотичная женщина. Вся в прабабку свою, Аграфену. Та тоже, помнится, если чего втемяшит в голову — хоть святых выноси. Ладно, ладно, не сверли во мне дыру взглядом.

Я налила себе кофе, обжигающе горячего и горького, и впилась в Луку глазами. Тот наконец перестал кривляться, хотя вид у него был такой, будто его заставляют признаться в краже ложечек из монастырской трапезной.

— Артефакт этот... Узда Асмодея, чтоб его черти в аду побрали — хотя они и так его там берут, — начал Лука, и его голос стал непривычно серьезным. — Твои пра и прапрабабушки с этой штуковиной управлялись так ловко, что мне до сих пор икается при воспоминании. Для них ловля нашего брата была сущим пустяком, утренней разминкой перед завтраком. Они выходили на охоту, как на прогулку.

Он замолчал, поглядывая на меня. Я видела, что ему неудобно. Даже больше — ему было как будто стыдно. Бес, которому стыдно? Это было что-то новое.

— И что в ней такого особенного? — спросила я, прихлебывая кофе. — Почему ты так мнешься, будто я тебя спрашиваю о размере твоего... ну, ты понял… хвоста!

— Остроумно, Лиходеева, очень остроумно, — Лука поморщился. — Скрывать мне особо нечего, просто... обидно это. Понимаешь, это приспособление... оно… ну… узда с цепочками. Тонкими такими, из особого сплава, который в вашем мире и не встретишь. И секрет там в составе. Благодаря какому-то алхимическому вареву, которым эти цепи пропитаны, мы, бесы, не воспринимаем их как угрозу. Представь: ты видишь перед собой просто кусок железа. Никакой опасности, никакого магического фона. Мы не чувствуем ловушки, пока она не коснется кожи.

Он замолчал и как-то зябко передернул плечами. Я терпеливо ждала, хотя душило желание огреть его чем-то тяжелым прямо поперек довольной рожи. Чуяло мое сердце, что подвох есть в каждом его слове. Ведь должен же быть кроме этого артефакта какой-то талмуд – хоть какая-то-то, написанная этими самым моими прабабками инструкция по применению Луки. Внутренний голос говорил, что бес знает о записях, но ни за что не расскажет – будет по чуть выдавать тайны, но только если ему это будет выгодно. Вот, допустим, сейчас, проговорился про то, что силы может иметь побольше, даже такие, чтобы легко огонь разжечь и переодеться. А украсить себя – для него, считай, одно из самых важных деяний. Но этим я собиралась воспользоваться позже.