Лиходеева. Игры с нечистью

Глава 16

Мы вышли из ресторана, и я почувствовала, как вечерний петербургский воздух, пропитанный сыростью и запахом табака, мгновенно выдувает остатки тепла. Вид у меня был, мягко говоря, специфический. Для похода в приличное заведение я выбрала наряд, который в приличном обществе назвали бы «катастрофой». Плохенькое платье из дешевой саржи, купленное на Сенном рынке специально для маскировки, сидело на мне так, будто его шили на испуганное привидение.

Но возвращаться домой переодеваться времени не было — копать землю в саду старой усадьбы в шелках было бы верхом идиотизма, а эта тряпка всё равно была предназначена на заклание грязи и дерну. Рядом, едва не светясь от удовольствия, семенил Лука. Его полупрозрачная физиономия выражала такое блаженство, какое бывает только у бесов, соприкоснувшихся с грехом чревоугодия.

— Нет, Аннушка, ты как хочешь, а расстегаи с куропаткой — это единственное оправдание существования этого города, — он довольно кряхтел, поглаживая себя там, где у нормальных людей находится желудок. — А борщ? Ты видела этот навар? Это же не еда, это поэма, написанная жиром и свеклой. Понимаешь, в чем твоя беда? Ты относишься к пище как к топливу, а ведь хорошая, со вкусом поданная трапеза — это фундамент для здорового духа. Даже если этот дух, как я, временно лишен плоти.

— Фундамент моего банкротства — вот что это такое, — огрызнулась я, кутаясь в поношенную шаль. — Ты сожрал мой недельный запас на дрова и свечи за один присест. Надеюсь, куропатка не встанет у тебя поперек твоей нематериальной глотки.

Я молчала, обдумывая планы на вечер. Выбора не было. Нам придется вернуться в тот самый игорный дом, где я уже имела сомнительное удовольствие играть в карты. Лука, при всей его невыносимости, был прав в одном: жить хочется на широкую ногу, а не на ту хромую конечность, которую мне предлагала моя нынешняя финансовая ситуация. Держать себя в черном теле только ради того, чтобы когда-нибудь купить приличный комод — идея так себе. Если уж я ввязалась в эту историю со стражницами, то хотя бы должна выглядеть как женщина, у которой есть деньги на прислугу, а не как та, что сама выносит помои.

Возница, завидев мой решительный взмах рукой, притормозил у тротуара. Экипаж был под стать моему платью — разболтанный, пахнущий старым овсом и мокрой кожей, но выбирать не приходилось. Только такие согласятся уехать за город, подождать сколько нужно и привезти обратно.

Последние копейки исчезли в кармане возницы с тихим, почти издевательским звоном, напоминающим звук маленькой гильотины для моего бюджета.

— На окраину, — бросила я, называя адрес усадьбы, из которой когда-то вытащила этого рогатого прощелыгу.

Мы ехали в тишине, если не считать бесконечного дребезжания колес и трескотни Луки. Он знал, мерзавец, что при вознице я не стану на него шипеть и требовать заткнуться, поэтому пользовался моментом на полную катушку.

— Игорный дом — это твой шанс, Аннушка, — вещал он, устроившись на сиденье напротив так вальяжно, будто это был его личный выезд. — Там кошельки у господ такие толстые, что у них одышка начинается, когда они их достают. Но! В этом твоем... наряде... тебя пустят разве что на кухню, кости обгладывать. Тебе нужны платья. И не просто платья, а такие, чтобы декольте заканчивалось где-то в районе здравого смысла, а кружева было столько, чтобы у мужчин рябило в глазах. Ты должна выглядеть как доступная вдовушка, понимаешь? Скорбящая, но готовая к утешению. Это состояние полностью лишает мужчин остатков ума. Они смотрят на вырез, а не в карты. И вот тогда мы их тепленькими и возьмем. Суммы нам нужны крупные, душа моя. Очень крупные. Я, знаешь ли, привык к определенному уровню сервиса.

— Если ты не замолчишь, я прикуплю не платья, а экзорциста на полставки, — прошептала я одними губами, глядя в окно.

Возницу я попросила остановиться не у самих ворот усадьбы, а чуть поодаль, за поворотом, где густые заросли ивняка скрывали дорогу. Вылезая из кареты, я почувствовала, как в ботинки тут же просочилась холодная влага.

— Ну и где мы возьмем инструмент, о великий ценитель куропаток? — спросила я, когда экипаж скрылся в тумане. — Я не собираюсь рыть землю ногтями.

Лука спрыгнул на землю, не оставив на грязи ни следа, и махнул рукой в сторону забора.

— Спокойствие, только спокойствие. Там копать-то — всего ничего. А кирка там и осталась. Сантиметров десять под березовой палочкой взрыхлишь — и найдешь. Моя... то есть твоя прабабка Аграфена ее там оставила. Мудрая была женщина, не чета тебе. Велела мне, когда придет время, рассказать всё наследнице дара. Вот я и рассказываю. Чти семейные традиции, Аннушка.

— Прабабка, значит, — я прищурилась. — А ничего больше она не велела передать? Ну, кроме того, что я должна заниматься земляными работами в чужом саду?

Бес внезапно замолчал. Его прозрачные ушки дернулись, а взгляд стал подозрительно изучающим. Он начал разглядывать облака, которых не было видно из-за тумана.

— Лука, — я сделала шаг к нему. — Ты ведь обязан выполнять мои приказы. Наш уговор еще в силе.

— Ну, формально... — он замялся, потирая нос.

— Рассказывай. Всё, что велела передать бабка Аграфена. Это приказ.

Лука театрально откашлялся, поправил несуществующий галстук и указал мне на узкую тропку вдоль забора, которая вела к покосившейся жерди.

— Она сказала: «Передай этой девке, что если она будет такой же упрямой, как ее мать, то пускай хотя бы научится слушать беса, потому что у него мозгов больше». Но это так, лирика. Пошли уже, копательница.

Он указал на место, где нужно было отодвинуть жердь, чтобы пролезть внутрь. Мы оказались за длинным приземистым строением, которое когда-то явно было конюшней. Сейчас оно выглядело как скелет огромного животного, забытого посреди пустоши.

— Не бойся, — шепнул Лука, хотя я и не думала бояться. — Экипаж хозяйки отбыл в город на неделю, конюха нет, он в деревне празднует что-то очень спиртосодержащее. Мы тут одни.