Лики Богов. Часть I. Война с черным драконом

Наемники

Войско Арабского халифата бродило по Константинополю и окрестным деревням уже третью неделю, разрушая, грабя, сжигая. Всем видом непрошеные гости показывали, что силы Халифа неиссякаемы, на всё хватает мечей и копий – и на пограничные войны, и на ставшие привычными набеги. Халиф словно испытывал Василия на прочность, отрезая от Византии всё новые и новые земли. Лишь война с Персией охлаждала пыл арабов, но не спасала Византию. Чёрным спрутом заполонив порты и селения, войско Халифа вытягивалось, дробилось. Хаос приходил на смену жёсткому строю; гонимые жаждой наживы, арабы разбивались на группы, круша дома, оскверняя храмы. Через три дня беспорядочных погромов командиры уже не знали, где половина их отрядов. Пьяные воины делили между собой награбленное, не редко вступая друг с другом в драки. Плюнув на командиров, каждый желал набить карманы и повеселиться от души с местными красавицами, только так можно почувствовать себя хозяином жизни.

______________________________________________________________________________________________________

Налучье* - футляр для ношения и хранения лука.

______________________________________________________________________________________________________

Оттого мирные жители, кои не успели укрыться за мощными стенами Константинополя, запирались в своих домах, пытаясь ни движением, ни звуком не выдать своего существования. Аккуратный дворик, засаженный цветами, радовал взор. Ветер приглаживал соломенную крышу курятника, стучал по черепице широкого дома, задувал в колодец. Грубо пнув калитку, в сад ворвался арабский воин. Прищурившись, осмотрел дом и хозяйственные постройки, махнув товарищам, направился к закрытым ставням. Выхватив боевые топоры, он стал с остервенением колотить по закрытым створкам, соратники набросились на дверь.

За каменными стенами дрожал страх; женщина, спустив троих ребятишек в погреб, забилась в угол. Глава семьи, сжав мясницкий нож, прислонился к стене около двери, готовый стоять насмерть. Дверь разлетелась в щепки, доска, оставшаяся на петлях, глухо ударилась о стену, задрожала. Мужчина бросился на ворвавшегося воина, с размаха всадил в его горло нож. Вытащив оружие, попятился, всматриваясь в искажённые гневом лица арабов. Взглянув на бьющегося в агонии соратника, один из воинов обнажил меч, ухмыляясь, направился к хозяину дома; остальные – бросились к полкам и сундукам. Грек схватил крышку бочки, выставил перед собой, словно щит. Воин лишь рассмеялся, играючи атаковал селянина. Мужчина укрылся крышкой, пригнувшись, проскользнул к арабу и атаковал его руку, но нож лишь противно лязгнул по стальным щиткам. Закованного в броню не так-то легко ранить, и казалось, противник читал его мысли, отчего смех становился всё громче. Крик жены впился в сердце мужчины; обернувшись, он увидел, как её за волосы вытаскивают во двор.

Ринувшись было за ней, муж едва успел уклониться от молниеносной атаки своего противника. Араб не желал отпускать крестьянина, ибо эти неумелые попытки спастись казались воину забавными. Ударив грека ногой в живот, араб расхохотался, занёс над ним меч. Мужчина подался в сторону, но уйти от удара не смог. Лезвие обожгло плечо, кровь побежала по рубахе. Оскалившись, грек напружинился, всматриваясь в насмешливое лицо противника. Меч вновь поднялся над ним; закрывшись крышкой, мужчина приблизился к сопернику. Тяжёлый клинок впился в «щит», отчего дерево жалобно заскрипело, развалилось на части. Острая боль сковала руку мужчины. Рыкнув, он подлетел к арабу, вонзил нож в незащищённое бедро. Закричав, воин попятился, но тут же подался к селянину, занёс меч. Стальной блеск на мгновение ослепил грека, противный скрежет пронзил слух. Открыв глаза, мужчина увидел высоченного воина в кружеве кольчуги: незнакомец, появившись из ниоткуда, одним движением обезглавил араба, и, бросив на хозяина дома беглый взгляд, вышел во двор. Поражённый происходящим, селянин подполз к дверному проёму – трое воинов рубили арабов, безжалостно, точно. Его жена, закрывая руками голову, кричала, вжимаясь в обвитую виноградом стену.

В считанные минуты уютный дворик превратился в залитый кровью эшафот. Лучи стремящегося к зениту солнца скользили по золотой вязи шлемов, богато украшенным ножнам, нагрудным пластинам. Старший из воинов, тот, что спас хозяина от неминуемой гибели, взглянул на него, махнул кому-то. Из соседского двора выбежал жилистый мужчина в кольчуге, сжимая лямку перекинутой через плечо сумы. Воин указал пальцем на растерянного селянина. Мужчина, по-чудному назвав старшего «батый», подошёл к греку, опустился напротив. Не говоря ни слова, он осторожно дотронулся до сломанной руки. Селянин всмотрелся в бледную, по меркам южанина, кожу, голубые глаза, русые усы и бороду.

«Тархтарин» — пронеслось в мыслях.

Лекарь что-то сказал своим и закопошился в суме. Воины, кивнув, покинули двор.

— Благо! — неожиданно для себя, но от чистого сердца выкрикнул грек.

Воины обернулись, удивлённо посмотрели на него. Мужчина отчаянно пытался вспомнить слово, которое часто слышал от тархтарских купцов:

— Благо… дару!

— Ористэ*, — улыбнулся один из них, откинув за спину смоляные кудри.

Махнув на прощание, воины скрылись из виду, оставив хозяев на попечительство лекаря. Крепкие жилистые руки ощупывали кость, давили, причиняя боль. Несчастный кривился, морщился, не позволяя себе ни дёргаться, ни кричать. Лекарь работал очень быстро, ловко управляясь со сломанной конечностью. Терпкий запах трав ударил в нос, тёмно-зелёная жижа расползлась по руке, лёгкое онемение уняло боль. Деревянные рейки коснулись кожи, лекарь закопошился в сумке, достал смотанные ленты чистой ткани.