Лики Богов. Часть I. Война с черным драконом

Брат

Утреннее солнце не грело, стопы скользили по мокрой траве. За спиной остался могучий град, отдаляясь всё дальше. Мальчонка едва успевал переставлять ноги, дрожа от страха и холода. Крепко сжимая руку, мать тащила его за собой. Он не плакал, не сопротивлялся, лишь обречённо смотрел на синюю широкую юбку. Путь казался бесконечно длинным, стопы царапали мелкие камешки. Белые стены храма предстали взору. Перед святилищем бегали дети – те, что остались сиротами после великого мора. Рядом с храмом под берёзкой, растущей у озёрного блюдца, сидел старик. Заприметив женщину с ребенком, поднялся, пошёл навстречу.

— Ведагор, батюшка, помоги, — взмолилась женщина, прижав к груди руки.

Седовласый волхв внимательно смотрел на гостью, приглаживая блинную бороду. Женщина нервничала, отчего постоянно поправляла платок, пытаясь запрятать под цветастый край русые прядки.

— Чем же?

Помолчав, женщина вздохнула, словно решившись на что-то очень тяжёлое.

— Забери его, — прошептала она, подтолкнув сына к старцу.

Не имея сил сопротивляться, мальчик приблизился к волхву, опасливо посмотрел в мудрые глаза. Лицо старца не выражало ни осуждения, ни страха. Белое одеяние скрывало тело до самых пят, худощавые руки сцеплены в замок. Он совершенно не был похож на деда, на мучителя маленького мальчика. Вспомнив налитые кровью глаза деда, его звериный оскал, ребёнок поёжился.

— Он проклят, — продолжала женщина. — Аки весь мой род. К нему мёртвые из Нави идут, посему скот дохнет. Я не могу с силой той совладать… никто не может… Аделя могла…

Услышав это имя, мальчик оживился, заозирался, словно ища кого-то взглядом.

— Да ушла она в Навь вместе с мором. Теперича тёмная сила овладевает чадом моим.

— Я могу обучить его управляться с даром, — голос волхва звучал мелодично, словно журчанье горной реки, словно ветер, ласкающий вершины гор. — Тебе для того не надобно расставаться с сыном.

Женщина закусила губу, закрутила головой, утирая слёзы с пухлых щёк.

— Нет, не могу… Отец мой убьёт мальчика когда-нибудь… Едва ещё одна овца сдохнет, так точно утопит чадо моё.

Ведагор наклонился к мальчику, всматриваясь в широко распахнутые глаза цвета мёда – в них ощущалась сила Нави. Синяки и ссадины покрывали детское личико, тени пролегли под глазами. Мальчик дрожал всем телом, сжимая кулаки.

— Оставляй, — не отрывая от ребёнка взгляда, сказал волхв. — Токмо знай, Дуня, что коли воротишься, я чадо тебе не отдам.

Всхлипнув, женщина, кивнула, сделала шаг назад.

— Пока не имеет имени, пока не возмужал, он будет выполнять токмо мою волю. А я не желаю отдавать чадо матери, коя его уже раз предала… Пройдёт имянаречение, возжелает видеть тебя, тогда сам придёт… Ступай.

Давясь слезами, Дуня побежала прочь. Ведагор внимательно следил за ребёнком, но не увидел в мальчике ни малейшего желания следовать за матерью, или хотя бы посмотреть ей вслед. Мальчик смотрел волхву за спину, улыбался уголком губ. Ведагор обернулся, взглянул на озеро и замер – на водной глади покачивалась белая лебедь.

— Матушка, — сказал мальчишка, словно услышал мысли волхва. — Матушка-Аделя, она пришла ко мне.

— Тогда подойти к ней, — предложил волхв, — А я покамест кашу вам разложу. Скоро потчивать будем.

От упоминания о еде у ребенка призывно заурчал живот – дома его явно недокармливали.

— Благодарю, — мальчик улыбнулся и побежал к озеру.

Лебедь подплыла к нему, положила на плечо голову. Ребёнок поглаживал длинную шею, говорил ей что-то. Ведагор наблюдал за ними, чувствуя как Макошь переплетает нити судеб.

— Долго ты у меня гостить не станешь, — шепнул волхв. — Макошь-матушка уж уплела тебе новый путь.

***

Смолкли грозовые раскаты, иссяк свет когтистой молнии. Солнечный свет золотистым кружевом укутал мокрые крыши, густую поросль виноградников. Огибая мелкие камушки и пучки трав, бежали тонкие ручейки. Глухой стук топора вторил хлопочущему говору – приятными хлопотами были заняты дружинники, готовясь к пиру. Из-под хозяйственных навесов выносили бочки, лопаты и вёдра, разводили костры, мастерили вертела. Каждый был при деле: одни разделывали баранов, другие – сколачивали столы и скамьи, кололи дрова. Лишь у Баяна была особая задача – поддерживать хорошее настроение братьев.

Разламывая варёные куриные тушки, Ждан погряз в мыслях, раскладывая куски мяса по плошкам. Там, в родном краю, его дожидалась невеста, грядущая свадьба не выходила из головы, мечтой манила в Камул. Утопая в грёзах, витязь не замечал ничего вокруг. Баровит бросил в кадку с водой бараньи потроха, тыльной стороной ладони потёр лоб. Улыбнувшись задумчивости друга, обернулся к Волоту.

— Кашу замочил?

— Да замочил, замочил, — буркнул Волот, уставившись в свой шлем.

— Что там у тебя? — приподнимаясь с пня, спросил Баровит.

— Да вот животинку в хлеву нашёл.

Зорька заглянул в шлем – там на горсти пшена копошился маленький мышонок, не зная, радоваться ли угощению или пугаться заточению.