Лики Богов. Часть I. Война с черным драконом

Стремление

Медовый запах исходил от цветущего сада, заливисто щебетали пташки. Высокий терем бросал спасительную тень, пряча детские головы от палящего солнца. Кареглазый мальчонка опасливо заозирался по сторонам, высматривая отца.

— Давай, — шепнул он.

— Все мы будем биты, — пискнул чернявый мальчуган, пытаясь напомнить братьям и сестре о важности послушания. Но остался неуслышанным…

Златовласая девочка сжала богато украшенные ножны, помогая брату вытянуть меч. Сероглазый малец, ухватился двумя руками за резную рукоять, потянул на себя. Блестящий клинок показался из ножен, удивлённые детские глаза отразились в его глади. От тяжести оружия мальчишка едва не разжал руки, но старший брат перехватил черен, не дав уронить отцовский меч.

— Чем это вы тут заняты? — низкий женский голос заставил детей сжаться.

Младшие – девчонка с чернявым мальчишкой – жалобно пискнули, отскочили от меча. Старшие оставались неподвижны, удерживая оружие. Они смотрели на женщину, понимая что наказание ждать не заставит, но и отпираться было поздно. В свете солнца её серые глаза казались расплавленным серебром, светло-русые косы венчали голову. Длинные ресницы бросали тень на чётко очерченные скулы, скрывая глубокий, леденящий душу взгляд. Тонкие губы изогнулись в ухмылке, она не спешила браниться.

— Нянь, ну меч такой добрый, — начал Волот, широко улыбаясь.

— Нам тятька не разрешает его брать, — сдался Баровит, — а ведь так хочется.

Богатырша рассмеялась, покачала головой, забирая у племянников меч.

— Ну, раз отец сказал не можно, значит не можно, — Родослава сжала ножны, прикрепила к своему поясу. Ухмыльнулась лукаво: — А вот на мои мечи посмотреть можно…

— Правда? — пролепетала хулиганистая четвёрка.

— Правда. Да токмо из моих рук…

***

Угольно-чёрные тучи тянулись по сапфировому небу, поглощая пламя зари, закрывая очертания луны. Сумрак нави заполонял округу, смолой цеплялся за сплетённые кроны, крыши дозорных башен. Факелы вспыхнули в Кийском остроге намного раньше, чем обычно. Дружинники готовились к грозе: крепче запирали стойла, уносили с улицы сёдла и сохнущую одежду. Воевода медленно вышел из своей избы, тяжело опустился на скамью. Каждый час с той ночи, что едва не оборвала его жизнь, Аким чувствовал, как силы иссякают. Он спал беспробудно весь день, но с наступлением вечера сон вновь оседал на веках. Что-то выпивало его, словно воду из кувшина, медленно. Прислонившись затылком к стене, воевода поднял взор – затянутое тучами небо нависало над ним так низко, что казалось, вот-вот рухнет, раздавит. Аким поднялся на непослушные ноги, отмахнувшись от чего-то, направился к башне. Лестница казалась бесконечной, тёмный коридор сжимал плечи, голова шла кругом. Кое-как выбравшись из башенного чрева, Аким вышел к дозорным. Рагдай протянул ему руку, подвёл к бойнице.

— Батый, ты бы отдохнул.

— Да, отче, — обеспокоенно пролепетал молодой стрелок, — полежал бы ещё малость. Экая хворь тебя одолела.

— От старости отлежаться не можно, — ухмыльнулся Аким, сжав деревянное обрамление бойницы. — Слава Богам, что даровали мне столь долгую жизнь.

— Отец твой восемьдесят пять лет прожил, — заметил Рагдай, — с него пример бери.

Проведя рукой по спутанной бороде, воевода посмотрел на своего помощника, улыбнувшись, похлопал по плечу.

— Отец мой, как пятьдесят пятое лето разменял, сразу в скит ушёл, — ухмыльнулся Аким, — службу воинскую оставил. А я нет… Воины до седин редко доживают, сынки, посему нечего мне у Макоши выпрашивать.

— Ты чего такие разговоры-то заводишь? — с тревогой в голосе заговорил Рагдай. — Куды собрался, Аким Абатурович? К тебе дочь спешит, сын из Византии плывёт.

— Думается, не моими желаниями веретено Макоши вьётся, — прохрипел богатырь. Помолчав, воевода погладил лысую голову Рагдая, словно потрепал пышную шевелюру. — Ты не вздумай, лохматый, по мне горевать. Передай братьям волю мою – не оплакивать меня, траур не носить, курган не возводить.

— Отче, — встрял юноша, — о чём ты?

— Цыц! — рявкнул Аким, ударив кулаком о стену. — Всю жизнь хранил я земли наши, люд тархтарский, веру славянскую, посему в этих краях навечно застыть желаю. Под песню радостную уложите меня на кострище, играйте да пойте, покамест не прогорит огонь. Опосле соберите прах мой да развейте в лесу. Кости уложите во вместилище да камнями укройте возле реки. Как приедут чада мои, соберитесь всей дружиной да решите, кого над собой главой поставите, кто о вас заботу на себя возьмёт.

— Батый, — прохрипел Рагдай, и голос его оборвался. — Как же мы без тебя…

— Ладно вы без меня, — рассмеялся Аким. — Славных воинов в вас взрастил я, не страшно в навь уйти теперича. Всё вы сможете, всё. Рагдай, ты славным станешь воеводой; коли братья тебя позовут – не отказывай. Дочь моя подсобит тебе, сын – словом мудрым одарит. Посему нечего грустить, каждому свой путь означен.

***

Музыка, смех, рассказы наперебой – пир разрастался подобно пламени, увлекая каждого дружинника в беззаботное время веселья. Костры разгоняли тени опускающегося вечера, пряная пена кваса стекала с пузатых кружек. Дружинники рассаживались по скамьям, рубили зажаренную баранью тушу, разливали по плошкам ароматную куриную похлёбку. Огибая мельницу, Баровит с Волотом услышали Радмилин голос, раздающий кому-то указания. Переглянувшись, витязи решили зайти в небольшое складское помещение.