Лики Богов. Часть I. Война с черным драконом

Обратный путь

Раннее утро. Зябко. Звенящая тишина нависала над обычно шумным городом. Звук шагов подхватывало эхо, разносило по безлюдным улочкам. Годун шёл по мощеной дорожке к самой окраине Камула. Там, за стенами детинца кутался в тени деревьев сводчатый храм. Сжимая в руках край рубахи, Годун перешёл на бег. В рубахе крылось всё серебро, что он смог накопить за свою жизнь – украшения, рубленные слитки, чаши, наручни. Старого охотника переполняла радость – его дочь выжила. Единственная из всей семьи Годуна. Он знал кого благодарить, оттого бежал быстрее. Тень раскидистых крон приняла его в прохладу объятий, укрывая от первых солнечных лучей. Годун увидел белые камни, выложенные в виде широкого круга, в центре возвышался идол Мары. У его подножья склонилась жрица. Зареслава, раскачиваясь, читала молитвы. Не сразу Годун увидел лежащую у жертвенника женщину. Руки дрожали, оттого серебряные украшения выпадали из рубахи, тихо звякая о каменистую дорожку, обозначая путь Годуна. Подойдя ближе, охотник взглянул поверх плеча Зареславы – перед ней лежала Аделя. Прекрасная, белокожая, она сладко спала. Ветер трепал золотые пряди, прижимал к точёному телу тонкую ткань рубахи. Годун опустился рядом со жрицами, высыпал на жертвенник серебро. Монетки и серьги покатились к золотистым волосам.

— Великая Мара сжалилась надо мной, пощадила мою Светлянушку, — сказал он. — Аделя всю ночь молилась, истратила силушку? Я подожду её пробуждения, можно?

Зареслава замолчала, устремила на мужчину взор изумрудных глаз. Не отвечая, она смотрела на гостя, что-то тяжёлое, скорбное было в её взгляде.

— Аделя обменяла свою жизнь на жизни камулчан, — прошептала она. — Хочешь отблагодарить её за спасение дочери, так выбери себе путь служения.

— Служения кому? — прохрипел Годун, рассматривая миловидное лицо молодой жрицы.

— Люду, — ответила Зареслава. Закрыв глаза, продолжила молитву.

Годун оставался неподвижен, смотрел на Аделю, медленно осознавая смысл сказанного. Потянувшись, дотронулся до узкой кисти Адели – холодная. Понимание произошедшего приходило не сразу. Аделя не спала, она мертва. Красивая, молодая, мать и жена – она отказалась от всего, чтобы чьи-то дети смогли сегодня проснуться. Боль сжала сердце, ударила в грудь. Закрыв лицо руками, Годун плакал. Тихо, горько, мысленно благодаря Аделю за эту жертву.

***

Море. Мраморная шепчущая бездна. Синие волны, увенчанные ободом пены, разбивались о высокие стены величественной крепости. Неторопливо покидали порт ладьи, оставляя позади цветущие сады и витые колонны, каменные арки и златоглавые храмы. Людской гомон и стук копыт отдалялись, превращаясь лишь в воспоминание о невероятном творении человеческих рук, о диковинной для тархтар забаве – ипподроме. Иссяк колокольный звон; серые зубы бойниц, дворцовые своды и красные крыши домов слились в пёструю шапку. Тархтарские ладьи покинули Царьград без пышных проводов и поклонов, без почестей и слёз, лишь набитые золотом сундуки свидетельствовали о совершённом подвиге. Большего дружинникам и не нужно.

К числу «даров» Константинополя добавились и выкупленные тархтарами рабы. Дружинники уже смирились с тем, что каждый раз, прибывая в Византию по какой-либо нужде, встречали на рынках пленённых братьев и сестёр по славянской вере. Обычно ими оказывались жители Малой* и Вольной* Тархтарий, сегодняшний день не стал исключением. Отдавать пленных византийские купцы не пожелали; дабы не вызвать на себя гнев императора, Демиру пришлось выложить десять золотых. И это ещё сниженная цена, как «другу» Константинополя. Теперь с камулской дружиной бороздили море мать с двумя мальчиками – десяти и тринадцати лет; молодая чернобровая красавица и двое юношей. На удивление воеводы, никто из них не пожелал остаться в Тмутаракани, куда вскоре прибудет дружина. Вновь обретя свободу, люди хотели уехать куда-нибудь подальше от кочевников, турок и греков. Узнав, что войско держит путь в Катайский край, вызволенные славяне запросились с ними. Демир не возражал.

Воевода вообще не интересовался чьими-то ни было желаниями, не пытался на что-то повлиять. Хотят – пусть плывут с дружиной. Иные мысли бились в виски, жужжали диким роем, тяготили сердце, рвали душу. Облокотившись о борт ладьи, он наблюдал за своими детьми – Умила с Баровитом, видимо наконец примирившись, что-то бурно обсуждали, Волот подшучивал над ними, налегая на весло. Летели лета, а они всё также дружно коротали время, в улыбках и разговорах. Неожиданно мимо Демира пронеслась Радмила, едва не отдавив воеводе ногу. Подойдя к вызволенной девушке, которой из одежды греки выделили лишь набедренную повязку, лучница протянула рубаху и штаны мужского кроя. Малуша – так звали младу – охотно приняла дар воительницы, прикрывая грудь, направилась в шатёр.

Уханье единым гласом, разговоры наперебой – всё это мешало воеводе привести мысли в порядок. Взглянув на налегающих на вёсла дружинников, Демир решил укрыться от любопытных глаз. Завернув за шатёр, воевода опустился на палубу, прижавшись спиной к борту, закрыл глаза. Так лучше. Спокойней. Путь домой всегда легче и радостней, хоть и займёт при самых благоприятных обстоятельствах больше месяца. Как ни странно, воеводу мысли о возвращении домой тяготили, не вызывали заветного трепета, лишь рождали опасения. Жаркие лучи весеннего солнца танцевали на его волосах, прохладный ветер трепал расшитую рубаху. Здесь, наедине с природой, Демир мог поразмыслить обо всём… а может, вспомнить что-то сокровенное.

______________________________________________________________________________________________________