Ликвидатор заклятий

Глава 4. "Резервация"

Глава 4. «РЕЗЕРВАЦИЯ»

День юберы провели в кельях монастыря. После антицерковных выступлений в тридцатых, обитель была заброшена и, как водится, запущена – двор зарос сорной травой, кровля облупилась и ярчела рыжими потеками.

Туристы сюда не захаживали, ближайшие жилые кварталы находились далеко за лесопарком, так что шаткое спокойствие кое-как сохранялось.

Ночь все провели бурную, поэтому Воронин объявил «тихий час», вернее «тихий день». Оставив за старших Романа и Володю Почтаря, учитель отъехал на угнанном «КамАЗе».

Кнуров, честно говоря, «сачковал» - пустил на монастырскую стену Урчика, чтоб тот обходил их лагерь дозором, а сам устроился в тенечке.

Было тихо. Двор с облезлой церквушкой напоминал поленовское полотно – так же ярко сияло солнце, зеленела трава, облачка плыли в вышине, отрешенные от земного…

Подошла Наташа, и спросила:

- Можно, я с тобой посижу?

- Конечно! – обрадовался Роман, расхрабрился, и добавил: - Тебе все можно!

Девушка рассмеялась. Ее лицо было совсем близко, прищуренные глаза весело блестели, губы тоже изгибались лукаво.

- Ты очень красивая, - сказал Кнуров, любуясь ею.

Наташа улыбнулась еще шире, блеснув дужками ровных зубов, и вдруг приблизилась вплотную, целуя Ромку.

- За что? – спросил он, млея от счастья.

- Глупый! – рассмеялась Наташа.

Вдруг она пригорюнилась, в глазах ее мелькнула тревога.

- Знаешь, что самое грустное? – проговорила девушка. – Эти гады… эти нормалы… они лишили меня беззаботности. Я не смогу больше бродить просто так – буду постоянно оглядываться, буду всегда настороже… Я боюсь!

- Думаешь, мне не страшно? – вздохнул Роман. – Это я перед тобой бодрюсь, а сам…

- Ромка-хомка… - Наташа положила ладонь ему на колено, и сделала признание: - Мне все о тебе известно, ведь я – ридер…[1] Я брала твои мысли… - она тут же добавила поспешно: - Не все!

- А… тогда? – взволновался Кнуров. - Ну, помнишь, когда ты… Когда мы…

- Когда мы поцеловались в первый раз? – девушка улыбнулась и протянула с довольным видом: - Да-а… Я даже твой сон тогда подсмотрела, тот, где я… м-м… без ничего.

- Не совсем, - пробормотал Роман, - ты была в маечке…

Наташа захихикала.

- Ромка, ты так мило краснеешь! Я знаю, что ты обо мне думаешь, и мне это приятно.

- Правда?

- Правда… Мысль – это же не текст, не надпись, а образ или бесплотный голос. А мыслеобразы твои очень яркие… И я в них была без маечки.

Кнуров вздохнул, проговорил деревянным голосом:

- Извини…

- Глупенький! – рассмеялась Мальцева.

Внезапно она снова сникла. Прижалась боком к Ромке, и сказала тоскливо:

- Господи, как же нам было хорошо… Еще позавчера! А теперь… Вот, гляжу я на эту травку, на небо, а вижу трупы на улицах… Знаешь, какой запах у страха?

- Кислый. От пота.

- Да… А ужас пахнет кровью.

У Кнурова внутри словно смерзлось все, оледенело.

- Твой день рожденья… - проговорил мальчик. – Он стал самым ужасным днем в моей жизни. А я так радовался, что была свадьба, переживал, что забыл фитомодуль… Вот ведь…

Оба замолчали, переживая, мучительно постигая случившееся. Тут суток не хватит. Чтобы горе избыть, потребуются годы…

- Знаешь, чего я хочу? – тихо сказала Наташа. – Сильно-пресильно? Чтобы у тебя поскорее выявилась ридер-потенция! Тогда ты сам почувствуешь, как мне тебя жалко, и не надо будет слов…

Роман подумал, что хватит ему «хлюздить», как бабушка говаривала. Надо бы собраться, приказать себе не хныкать. Пусть хоть у Наташки поднимется настроение…

Улыбнувшись через силу, он спросил:

- А ты помнишь свои сны? Я бы их тогда подсмотрел! Или я тебе не снился?

- Снился! – кокетливо сказала девушка.

- В маечке?

- Не-а!

Приятную, увлекающую обоих игру нарушило появление УРа.

- Что-то случилось? – напрягся Кнуров.

- Нет еще, - покачал головой робот. – Учитель Воронин возвращается.

- Пошли встречать! – вскочила Наташа.

Они выбежали, ожидая увидеть одинокий «КамАЗ», а через ворота обители проследовала целая колонна – семь больших квадратных машин явно военного образца. Вышло человек двадцать – долговязых парней и симпатичных девчонок. Последним появился улыбавшийся Воронин.

- Принимайте пополнение! – воскликнул он.

- А эти не из нашей школы, - определил Луценко.

- Они из Особого лицея, – дал подсказку Кутнов. – Из Барвихи, вроде.

- Это не важно, - мягко сказал учитель. – Они тоже юберы, гонимые и преследуемые, как и вы.

Румяный, толстощекий, не в меру упитанный подросток храбро вышел вперед, и представился:

- Бенни Сухов! Воспламеняю взглядом и левитирую. Чуть-чуть!

Кнуров первым подал ему руку.

- Роман.

Во дворе стало тесно и шумно. Молодежь перетасовалась, блистая заемными мыслями и балаболя ни о чем. Девчонки из «новеньких» выглядели очень хорошенькими, хотя и были моделированы – в Особом лицее учились отпрыски самых влиятельных семей. Правда, в их кругу считалось пошлым походить на известных актрис и прочих звезд – сие было уделом «пролетариата». А уж электы могли позволить устроить своим деткам эксклюзивные «оперативные рекомбинации генных структур» - так усовершенствовать фенотип,[2] чтобы и пленять, и оставаться самими собой.

Девушки кучковались возле Наташи и высокой блондиночки с кукольным личиком – Катарины Бранчевской, - шушукаясь на вечную тему: «А он ей сказал… А она ему сказала…»

Долговязые бродили поодиночке или парами, вия круги или описывая восьмерки. Жгучий брюнет, бледный, с тонкими чертами лица разгадывал мысли девиц, и те хлопали в ладоши.

Плотный парень с наголо обритой головой развлекался тем, что подкидывал апельсин, и тот зависал в воздухе. Роман мимоходом заметил, что бритоголового опасливо сторонятся, и сделал себе зарубку на память.