Линна: Новая жизнь

Глава 1. Чужое имя

Первое, что я поняла: я маленькая.

Не мне плохо, я ослабла, не я после наркоза — именно маленькая, до нелепости. Воздух был слишком большим, звуки — слишком громкими, а одеяло — тяжёлым, как свинцовый фартук, который надевают на рентгене.

Я попыталась поднять руку и увидела пальцы. Короткие, пухлые, с обкусанными ногтями и следом от чернил на большом — детская привычка, которую я точно не могла иметь.

У меня перехватило дыхание.

Паника в такие моменты приходит как волна: сначала холод под рёбрами, потом дрожь, затем желание вскочить и бежать, хотя бежать некуда. Я заставила себя не дёргаться. Никаких резких движений. Оценка состояния. Всегда.

Голова тяжёлая, горло сухое. В теле — странная ломота, как после высокой температуры. Я моргнула, и мир расплылся. Комната была не белой, не больничной. Деревянные стены, грубая балка под потолком, на ней — связки сушёных трав, висящие как чужие тени. Пахло дымом, тёплым молоком и… землёй. Влажной, свежей, будто после дождя.

— Линна… — снова позвали.

Голос женский, уставший, но тёплый. Не медсестра. Не моя мама. Совсем другой тембр, другой ритм речи.

Я повернула голову.

У кровати сидела женщина лет тридцати с небольшим — простая одежда, волосы собраны в косу, на руках следы работы: мелкие порезы, мозоли. Глаза — светлые, внимательные. Она держала кружку и деревянную ложку, как держат лекарство ребёнку.

— Ну слава Истокам, — выдохнула она. — Ты меня напугала.

Истокам. Не Богу. Не Господи. Я сглотнула, и горло обожгло сухостью.

— Воды… — попыталась сказать я.

Вышло хрипло и тонко. Чужим детским голосом. У меня внутри что-то оборвалось.

Женщина не удивилась, будто я просила воды каждый день.

— Сейчас, солнышко. Только маленькими глотками, — сказала она и поднесла кружку.

Я послушалась автоматически. Маленькими. Не захлебнуться. Вода была тёплой, с лёгким травяным привкусом. Не хлорированная. Не из-под крана. И это почему-то ударило сильнее всего: в моей прежней жизни вода всегда была просто водой, а здесь — живой, пахнущей.

Я выпила пару глотков и попыталась собраться.

Где я? Кто она? Что со мной? Я помнила мокрую дорогу, свет фар, удар — и тишину. Потом голос: Линна.

— Где… — начала я и замолчала, потому что язык не слушался так, как должен слушаться взрослого человека. Он был слишком маленьким во рту. Смешно и страшно.

— Тише-тише, — женщина погладила меня по волосам. — Не говори много. У тебя жар спал только к утру.

Жар. Болела. Значит, какое-то время я была без сознания, а проснись — буквально.

Я попыталась вспомнить: есть ли у меня трубки, катетеры, монитор? Нет. Ничего. Под ладонью — грубая ткань простыни. В комнате — печь. На лавке — таз. У стены — деревянный сундук.

Это не больница.

Это даже не похоже на деревенский дом в России, где я бывала в детстве. Здесь всё было… иначе. Теплее по цвету, грубее по форме, но аккуратнее, чем ожидаешь от средневековья. И травы под потолком — как в кабинете фитотерапии, только без стеклянных банок и этикеток.

Я вдохнула глубже — и снова почувствовала запах земли. Он был слишком отчётливым, будто у меня носом управляли отдельно. Я моргнула, пытаясь прогнать дурное ощущение.

— Мам… — вырвалось у меня неожиданно.

Не потому что я хотела назвать её мамой. Просто в голове так сложилось: женщина у кровати, забота, ложка, вода — это мама.

Она улыбнулась так, что у меня стянуло грудь.

— Да, милая. Я здесь.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза на секунду. Слишком много, слишком быстро.

Спокойно, Алина. Дыши, оцени ситуацию.

Я не знала, как я сюда попала. Но я точно знала: если я начну метаться и кричать, будет хуже. Для меня и для этого ребёнка, в теле которого я… оказалась.

В теле которого я оказалась.

Я снова открыла глаза и посмотрела на свои руки. Маленькие, чужие. Но это были мои руки сейчас. И если это сон — он слишком подробный. Если это бред — он слишком логичный.

Женщина поставила кружку на табурет и наклонилась ближе.

— Ты помнишь, что случилось? — спросила она тихо.

Я хотела сказать: Я умерла. Хотела сказать: Я хирург. Хотела сказать: Вы кто? Но рот сам выбрал самый безопасный вариант.

— Голова… болит, — прошептала я.

— Знаю, — она кивнула. — Ты упала на крыльце, когда побежала за Тореном. Ударилась. Потом жар… Я думала, мы тебя потеряем.

Упала, ударилась, жар. Это объяснение для них. Для меня — нет.

Торен. Имя прозвучало как часть чужой семьи, которую мне предстояло носить на себе, как чужую одежду.

Дверь скрипнула, и в комнату вошёл мужчина. Высокий, широкоплечий, с руками, которые выдают ремесленника — крепкие, в мелких царапинах. Он остановился на пороге, будто боялся спугнуть.

— Проснулась? — спросил он.

Голос низкий, спокойный. Он смотрел на меня так, как смотрят на самое дорогое, что чуть не потеряли.

— Проснулась, — ответила женщина. — Ранн, не стой столбом. Сядь.

Ранн. Значит, отец.

Мужчина подошёл, сел на край кровати осторожно, будто я могла рассыпаться. Положил ладонь мне на лоб — проверил температуру. Движение уверенное, привычное. Так делают родители, которые не раз лечили детей без врачей.

— Холоднее, — сказал он, и в голосе прозвучало облегчение, которое он пытался спрятать. — Слышишь меня, Линна?

Я кивнула.

Он улыбнулся — быстро, неловко, как человек, который не привык показывать эмоции.

— Ну и напугала ты нас, воробей.

Воробей. В моей памяти всплыло: так иногда называли маленьких пациентов, когда хотели их успокоить. Я вдруг почувствовала, как подступает комок к горлу — не от жалости к себе, а от странного, невозможного ощущения: эти люди любят меня. Не Алину, а Линну. Но сейчас это одно и то же тело. Один взгляд.

И это… было опасно. Потому что если я привяжусь — будет больно. Потому что если я скажу правду — они испугаются. Потому что я сама пока не знала, что правда.