Линна: Новая жизнь

Глава 2. Чистые руки

Я проснулась не сразу — как будто кто-то держал меня за плечи и не давал вынырнуть из тяжёлого сна. В голове всё ещё плыло, но уже не так, как утром: не провал, а вязкая усталость после болезни.

Печь тихо потрескивала. В комнате было тепло, даже душно. Я повернула голову — на табурете стояла миска с чем-то жидким, рядом лежала сложенная тряпица, слишком чистая для деревенского быта. Мэйра сидела у окна и перебирала травы: раскладывала на полотне листья, корешки, ломала сухие стебли на одинаковые кусочки. Делала это быстро и уверенно, как медсестра, которая готовит перевязочный стол.

Я невольно залипла на её руки. Они были не нежные женские, а рабочие — но чистые. Под ногтями не было чёрной земли. На пальцах — тонкие шрамы, а на запястье синела старая отметина, будто ожог.

Она заметила мой взгляд и, не поворачиваясь, сказала:

— Проснулась? Не пугайся. Я рядом.

— Я не пугаюсь, — ответила я и тут же поняла, что соврала.

Пугалась я постоянно. Просто не позволяла себе показывать.

Мэйра повернулась, принесла миску и села рядом.

— Суп. Куриного у нас нет, но бульон на косточке. Съешь пару ложек.

Я взяла ложку. Деревянную, гладкую от времени. Пахло луком и чем-то пряным — не лавровым листом, а местной травой, похожей на чабрец, только более горькой.

Я сделала пару глотков и почувствовала, как желудок сжимается: организм был голоден, но слаб. Слишком знакомо — после тяжёлых смен, когда ты вспоминаешь о еде только потому, что начинает трясти.

— Медленно, — сказала Мэйра. — Ты ещё бледная.

Я кивнула и, пока ела, пыталась слушать дом.

Снаружи — капли. Значит, дождь и правда шёл. Где-то в другой комнате — стук, глухой, ритмичный: Ранн что-то строгал или подгонял. Дом жил обычной жизнью, и от этого было одновременно легче и страшнее. Легче — потому что не было сирен, тревожных вызовов, чужих смертей. Страшнее — потому что я не понимала правил этого мира.

Мэйра убрала миску, вытерла мне рот тряпицей и вдруг сказала:

— Ты сегодня странно смотришь. Как будто… как будто выросла за ночь.

Я замерла.

Вот оно. Первый настоящий вопрос. Не про жар и не про суп.

— Я просто… — я поискала слова, — всё забываю. После болезни.

Мэйра изучала меня несколько секунд. Потом кивнула, но не так, как кивают, когда верят. Скорее — когда решают не давить.

— Может, и так. Жар иногда забирает память, — сказала она. — Но имя своё ты помнишь?

— Линна, — ответила я быстро.

Слово легло на язык уже легче. Как бинт: сначала чужой, потом привыкаешь.

— Вот и хорошо, — Мэйра поднялась. — Я принесу воды, умоешься. И руки помоешь.

Руки.

Я посмотрела на свои ладони. Они были чистыми, но я всё ещё помнила серую пыль под ногтями утром. Пыль, которой не должно было быть.

— Мама… — я осторожно позвала ее. — А почему… ко мне липнет земля?

Она остановилась на полпути к двери.

— Я же сказала: странность. Не забивай голову, — ответила она слишком быстро.

Значит, тема болезненная.

Я не стала спорить. Пока рано.

Мэйра принесла таз с тёплой водой, поставила на лавку, положила рядом кусок грубого мыла — серого, с резким запахом щёлочи. В моей прежней жизни такое мыло было бы музейным экспонатом, а здесь — нормой.

— Давай, — сказала она. — Умоешься, потом я сменю тебе рубашку.

Я закатала рукава. Ткань была мягкой, но грубой, льняной. Никакой синтетики. Я опустила руки в воду — и снова почувствовала это.

Не холод и не тепло.

Отклик.

Как будто вода в тазу была связана с чем-то глубже, чем просто водой. Как будто под ней — земля, и земля слышит меня.

Я резко выдернула руки.

Вода качнулась, по поверхности пошли круги. Мэйра нахмурилась.

— Что такое?

Я заставила себя снова опустить ладони. Медленно. Дыша ровно.

Ничего не произошло — по крайней мере, видимого. Но ощущение осталось: тонкая вибрация где-то в костях пальцев.

— Ничего, — сказала я. — Просто… горячая.

Мэйра хмыкнула, но не стала спорить.

Я намылила руки. Мыло скрипело по коже, оставляя белёсую пену. Я тёрла тщательно — между пальцами, под ногтями, как привыкла. И вдруг поймала себя на том, что делаю это не из привычки хирурга, а из страха.

Потому что грязь — это всегда риск. А если я здесь, в чужом мире, в теле ребёнка, и не знаю местных болезней… то единственное, что у меня есть, — дисциплина.

Мэйра смотрела, как я мою руки, и её брови медленно поднимались.

— Ты так всегда не мыла, — сказала она.

Я замерла.

— А как… я мыла раньше? — спросила я осторожно.

— Быстро. Как все дети, — ответила она. — А сейчас… как будто ты готовишься травы мешать или рану перевязывать.

Я вытерла руки и сказала максимально спокойно:

— Мне нравится, когда чисто.

Мэйра вздохнула, будто хотела что-то сказать, но передумала. Вместо этого она взяла мои ладони, повернула их к свету.

— Сухие, — пробормотала она. — От жара и от мыла. Я сделаю мазь.

Она отпустила меня и пошла к сундуку. Достала маленькую глиняную баночку, открыла — запахло жиром и травами. Мазь была густая, зелёная.

Я смотрела на баночку и думала: глина. Обожжённая, гладкая. Баночка была сделана хорошо — не крошилась, не пахла сыростью. Значит, тут умеют делать керамику. Значит, можно будет делать контейнеры. Значит… можно будет хранить чистое.

Мысль была такой же ясной, как план операции.

Мэйра намазала мне руки тонким слоем мази.

— Не облизывай, — предупредила она. — Горько.

— Я не маленькая, — автоматически сказала я… и тут же прикусила язык.

Мэйра подняла глаза.

— Маленькая, — произнесла она мягко, но с нажимом. — Очень маленькая. И мне не нравится, когда ты говоришь так, будто ты взрослая.

Я сглотнула.

— Прости, — сказала я.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня, потом погладила по голове.

— Ладно. Ты просто испугалась. Болезнь — страшная штука.