Линна: Новая жизнь

Глава 3. Нельзя не плакать

Я держалась на упрямстве.

На том самом, которым держатся хирурги, когда в операционной всё идёт не по плану: не потому что не страшно, а потому что страшно настолько, что если дать себе развалиться — развалишься навсегда. Но упрямство — штука конечная. Особенно когда ты в теле ребёнка, после жара, в чужой постели, под чужим именем, и единственное, что у тебя есть от прежней жизни — память, которая режет изнутри.

Ночью я проснулась от того, что не могу вдохнуть нормально.

В груди было тесно, как будто кто-то положил на меня мокрое одеяло. Я судорожно втянула воздух, и он застрял в горле комом. В темноте я увидела потолочную балку, травы под ней и слабый свет от углей в печи — и вдруг меня накрыло.

Не мне страшно. Не я не понимаю. Я умерла.

Я — Алина Воронцова, тридцать два года, хирург, квартира с облезлым подоконником и вечным запахом антисептика на руках, мама, которая пишет ты ела? Коллеги, которые спрашиваю у меня, Воронцова, ты опять без сна? Пациент, которого я оставила в реанимации…

Я попыталась вспомнить его лицо и не смогла. В голове всплыл только пакет с вещами и глаза женщины на лавке.

Он будет жить?

Я не узнаю ответ.

И от этой мысли меня впервые по-настоящему прошибло: не абстрактно, не философски — животом, горлом, слезами.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

И всё равно всхлипнула — тонко, по-детски, унизительно громко. Тело Линны не умело сдерживать так, как умела я. Оно дрожало, выгибалось, требовало выпускать всё наружу: слёзы лились сами, горячие, бесконтрольные, как при боли.

Я уткнулась лицом в подушку, но это не помогло — стало только хуже, потому что подушка пахла не моим домом. Пахла льном, дымом и чужим молоком.

Это не моя жизнь.

Я плакала, пока не заболели щёки. Пока не свело горло. Пока не захотелось рвать — и это тоже было знакомо: истерика у пациента перед операцией, когда тело пытается избавиться от невозможного.

Я не помню, как открылась дверь. Только почувствовала, как кто-то сел рядом и поднял меня на руки. Большие ладони, тёплые, тяжёлые — Ранн.

— Тш-ш… воробей… — бормотал он, как будто мог заговорить мою смерть. — Тише. Всё хорошо. Я здесь.

Всё хорошо было ложью. Но его голос был настоящим.

Я вцепилась в его рубаху, как в поручень на каталке, когда пациента везут по коридору: не потому что поручень спасёт, а потому что иначе ты падаешь.

— Я… я… — пыталась сказать я.

Слова не складывались. В голове были взрослые фразы, а рот выдавал детский вой.

— Сон плохой? — спросил Ранн, и я услышала, как он сам пытается не дрожать. — Мэйра, проснись.

В комнате загорелся свет — свеча. Мэйра подошла быстро, в одной рубахе, волосы растрёпаны.

— Опять? — шепнула она.

Опять. Значит, Линна и раньше плакала по ночам? Или опять — про жар? Про странность?

Мне было всё равно. Я не могла остановиться.

Мэйра села с другой стороны, положила ладонь мне на спину и начала медленно гладить — сверху вниз, ритмично. Как гладят ребёнка, когда у него колики. Или как медсестра гладит по плечу перед уколом, если она хорошая.

— Дыши, — сказала она. — Вот так. Со мной. Раз… два…

И я, проклятая, подчинилась. Потому что привычка слушать команды в стрессовой ситуации сильнее гордости.

Я вдохнула. Выдохнула. Снова вдохнула.

Слёзы не прекращались, но дыхание стало ровнее. Тело перестало захлёбываться.

— Скажи, где болит, — попросила Мэйра. — Голова? Живот?

Я мотнула головой. И тут меня прорвало на правду — не на всю, но на ту, которую можно сказать.

— Я… хочу домой, — выдавила я.

Фраза была детская, но смысл — взрослый, бездонный.

Ранн крепче прижал меня к себе. Я почувствовала, как у него под ладонью бьётся пульс — спокойный, сильный. Он посмотрел на Мэйру, и в этом взгляде было: что делать?

Мэйра наклонилась ближе.

— Дом здесь, — сказала она тихо. — Ты дома, Линна.

И я вдруг разозлилась. Настоящей, злой, бессильной яростью.

— Нет! — выкрикнула я и тут же закашлялась. — Не… не здесь…

Мэйра не отпрянула. Она просто взяла моё лицо в ладони — твёрдо, чтобы я смотрела на неё.

— Тогда скажи мне, где, — попросила она. — Где твой дом?

И вот тут я поняла, что если скажу в России, в квартире, в больнице, на Земле — я стану чудовищем в их глазах. Я буду не их ребёнком. Я буду чем-то, что заняло тело их дочери. И они… они могут испугаться. Или возненавидеть. Или позвать кого-то, кто разбирается с таким.

Я замолчала.

Слёзы текли, но уже тише. Я смотрела на Мэйру и понимала, что сейчас решается не буду ли я плакать, а буду ли я жить.

— Я… не знаю, — прошептала я наконец. — Я… забыла.

Это было почти правдой. Потому что я действительно не знала, как вернуться. И часть меня уже понимала: возможно, никак.

Мэйра отпустила моё лицо, но не убрала руки — они остались на моих щеках, тёплые.

— Жар иногда ломает память, — сказала она, будто сама себе. — И сны бывают такие, что душа не на месте.

Душа. Она сказала это слово. Значит, в их картине мира это объяснимо.

Ранн выдохнул — так, будто держал воздух с момента моего нет.

— Пить будешь? — спросил он.

Я кивнула.

Он поднёс кружку. Я сделала глоток. Вода была тёплая, с мятой. И от этого меня снова накрыло — потому что это не был вкус моего дома, моего мира. Это был вкус чужой жизни, которая теперь моя.

Я снова всхлипнула, но уже без истерики. Просто плакала, как плачут по потере, которую нельзя исправить.

Мэйра села рядом на кровать и притянула меня к себе. Ранн остался рядом, положил ладонь мне на плечо — как якорь.

Мы сидели так долго. Пока свеча не сгорела наполовину. Пока мои слёзы не стали редкими.

Когда я наконец смогла говорить, я спросила шёпотом:

— Я… правда упала?

Мэйра кивнула.

— Упала. Ударилась. Потом жар. Ты бредила, звала кого-то… — она замялась. — Слова странные говорила.