Линна: Новая жизнь

Глава 4. Крыльцо и грязь

Утро не было новым началом. Оно было продолжением ночи — с опухшими глазами, с ватной головой и с ощущением, будто внутри меня кто-то выжал тряпку и повесил сушиться.

Я проснулась от запаха. Не земли — дыма и хлеба.

Сначала подумала: больничная столовая. Потом вспомнила, что никакой столовой нет, и от этой мысли горло снова сжалось. Но слёзы не пришли. После ночи слёзы будто закончились, оставив вместо себя тупую, тяжёлую пустоту.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Торен. Он увидел, что я не сплю, и тут же расплылся в улыбке — осторожной, как у щенка, который боится, что его прогонят.

— Ты… впорядке? — спросил он, явно имея в виду живая.

— Впорядке, — ответила я и добавила, чтобы ему стало легче: — Только слабая.

Он кивнул, будто это было правильное объяснение.

— Мамка сказала: если ты хочешь, можно на крыльцо. Но я понесу табурет, чтобы ты сидела. Папка ругаться будет, если ты упадёшь снова.

— Хорошо, — сказала я.

Мой голос всё ещё звучал тонко. Я ненавидела это. Но спорить было бессмысленно: тело маленькое, слабое, и любая взрослая бравада здесь закончится просто падением.

Через минуту пришла Мэйра, помогла мне натянуть тёплую накидку — грубую шерсть, колючую на шее — и завязала тесёмки.

— Не бегать, — сказала она.

— Не буду, — ответила я.

Она внимательно посмотрела мне в лицо.

— Ночь была тяжёлая, ты еще плакала?

Я опустила глаза.

— Да.

Мэйра не стала расспрашивать. Просто поправила накидку, как будто этим могла поправить и меня.

— Пойдём, — сказала она. — Дышать надо. После жара воздух — лекарство.

Торен уже притащил табурет и гордо нёс его, как трофей. Ранн стоял у стола и резал хлеб. Увидев меня, он замер на секунду, потом кивнул — без улыбки, но с тем самым облегчением, которое он вчера пытался спрятать.

— Доброе, воробей, — сказал он.

— Доброе, — ответила я.

Я ожидала, что мне станет легче от обычных слов. Не стало. Но стало… терпимее.

Мы вышли в сени, потом к двери. Торен распахнул её — и меня ударило влажным холодом.

Дождь действительно шёл. Не ливень, а мелкий, настойчивый, как будто небо решило протереть мир мокрой тряпкой. Двор был весь в грязи: тёмной, густой, с лужами, которые дрожали от капель. За двором — огород, за огородом — серые деревья, дальше — полоска леса.

И всё это было… настоящим.

Не декорацией. Не картинкой. Не фэнтези. Мир не пытался меня впечатлить. Он просто существовал.

Я сделала шаг на крыльцо и остановилась.

Запах земли здесь был не внутри меня, а вокруг: мокрая почва, глина, прелые листья. И всё равно — я почувствовала, как внутри что-то откликается сильнее. Как будто моё тело узнало этот запах и потянулось к нему.

Я сжала пальцы в кулак.

Торен поставил табурет под навесом.

— Садись, — сказал он. — Я рядом буду. Я… — он замялся и добавил тише: — Я всё равно рядом.

Я села. Доски крыльца были влажные, холодные. Под ногами — пустота, а ниже — земля, и она будто смотрела на меня. Глупая мысль, но ощущение было именно таким.

Мэйра осталась на пороге, скрестив руки.

— Сиди десять вдохов, — сказала она. — Потом домой. Не геройствуй.

Я кивнула.

Торен устроился на ступеньке, вытянул ноги и принялся ковырять грязь палочкой. Палочка вязла, оставляя борозды. Обычная детская игра. И от этого у меня внутри снова что-то дрогнуло: я должна была быть взрослой, а мне снова пять.

— А там что? — спросила я, указывая взглядом на лес.

Торен оживился.

— Лес! Там грибы бывают, если после дождя. Но тебе нельзя. Мамка скажет — нельзя.

— Почему? — спросила я.

— Потому что там овраги. И… — он понизил голос, словно делился тайной, — там старые камни. Папка говорит, их лучше не трогать.

Старые камни. В моём мозгу сразу включилось: опасные места, возможные залежи чего-то, что фонит магией? Но я тут же одёрнула себя. Я ещё даже не знаю, что здесь считают опасным. И мне нельзя выдавать взрослую реакцию.

— Понятно, — сказала я.

Торен ткнул палочкой в лужу.

— А ты вчера ночью плакала, — выдал он вдруг.

Я застыла.

Мэйра резко посмотрела на него.

— Торен.

— А что? Я же не ругаю! — он поднял руки, оправдываясь. Потом посмотрел на меня серьёзно. — Я тоже плакал, когда думал, что ты… ну.

Я не знала, что сказать. В моей прежней жизни дети плакали в приёмном покое, а я говорила им всё будет хорошо и знала, что иногда это ложь. А здесь ребёнок говорил мне правду — простую, без защиты.

— Ничего, — сказала я наконец. — Можно плакать.

Торен кивнул с облегчением, будто ему разрешили.

С крыльца было видно, как по двору бежит тонкий ручеёк — вода стекала с крыши и собиралась у угла дома, размывая землю. Грязь текла вместе с водой, унося мелкие камешки и сор.

Я смотрела на это и вдруг увидела не красивый дождь, а проблему.

Если вода подмывает фундамент — дом перекосит. Если грязь стоит у входа — её будут таскать внутрь. Если в доме травница и больной ребёнок — грязь в доме = инфекции, паразиты, гниль, всё то, от чего здесь умирают.

Я резко поймала себя на мысли: опять начинаю думать, как врач.

И тут же разозлилась на себя.

— Отстань, — прошептала я себе под нос. — Просто… посиди.

Но взгляд всё равно цеплялся за детали. Это не было я привыкла и уже строю планы. Это было навязчивое, профессиональное: замечать, где опасно. Как у хирурга руки сами тянутся к антисептику.

Я опустила взгляд на свои ботиночки — грубые, кожаные, промокшие по краю. На крыльце у ступеньки была кучка мокрой глины, принесённой с двора. Кто-то наступил и не заметил.

Я протянула руку и коснулась этой глины кончиками пальцев.

И мир качнулся.

Не зрительно — ощущением. Как будто я тронула не грязь, а что-то живое, что спало и проснулось.

Под пальцами глина стала… плотнее. Не высохла — нет. Но будто собралась. Как тесто, которое замесили. Пальцы почувствовали структуру: песок отдельно, глина отдельно, мелкие камешки отдельно.