Линна: Новая жизнь

Глава 6. Коробочка с камешками

Я проснулась ближе к вечеру — от того, что в доме стало шумнее. Не тревожно, не больнично, а по-домашнему: кто-то хлопнул дверью, кто-то поставил ведро, в сенях затопали сапоги.

Я лежала и слушала, как мама разговаривает с кем-то у порога.

— …да, жар спал, — говорила она. — Но слабая ещё. Не надо ей людей.

— Да я ж на минутку, — ответил женский голос, грубоватый, чужой. — Я просто узнать.

Соседка. Значит, мир всё-таки рядом. Не только дом.

Я села в кровати, натянула одеяло повыше и вдруг почувствовала, как сердце ускорилось. Я ещё не была готова к чужим. Слишком легко было сорваться: сказать что-то не так, посмотреть не по-детски, выдать себя.

Мама заглянула в комнату.

— Проснулась? — спросила она тихо. — К нам тётка Нара зашла. Соседка. Не бойся, она добрая.

Не бойся. Слова, которые никогда не помогают. Но я кивнула, потому что иначе мама начнёт волноваться.

— Можно я… не выйду? — спросила я.

Мама удивилась, потом нахмурилась — но не сердито, а задумчиво.

— Раньше ты от людей не пряталась, — сказала она. — Но ладно. Посиди тут. Я скажу, что ты спишь.

Я выдохнула с облегчением, и мама это заметила. Её взгляд стал внимательнее.

— Линна, — сказала она уже серьёзнее. — Ты чего людей боишься?

Я замялась. Правду нельзя. Но и молчать опасно: мама умная, она будет копать.

— Я… стесняюсь, — выдавила я наконец.

Это было почти честно. Я действительно стеснялась — своей чужой взрослости в детском лице.

Мама кивнула, будто приняла.

— После болезни все стесняются, — сказала она, хотя это явно не было у всех. — Ладно. Полежи. Я быстро.

Она закрыла дверь, и я осталась одна, слушая разговоры из сеней.

— …не сглазили? — спросила тётка Нара.

— Не начинай, — устало ответила мама. — Жар был, упала. Всё.

— Ага, ага… — соседка явно не верила. — У вас же девка… с землёй. Я видела, как у неё ладони после дождя серые, будто в муке.

У меня похолодели пальцы.

Мама ответила резко:

— Ты видела — ты и молчи. Она ребёнок.

— Да я ж не со зла! — оправдалась тётка Нара. — Просто… люди разные. Скажешь лишнее — потом не отмоешься.

Слова ударили как пощёчина. Значит, это не милое странное. Это метка. Это то, что обсуждают шёпотом.

Я лежала, сжав кулаки под одеялом, и вдруг захотела обратно в домик под столом. Туда, где взрослым нельзя и где мир маленький.

Разговор в сенях стих. Дверь снова скрипнула, и в комнату заглянул Торен.

— Она ушла, — сообщил он шёпотом, будто мы заговорщики. — Мама ругалась тихо-тихо, но ругалась.

— За что? — спросила я.

Торен пожал плечами.

— За язык. Тётка Нара всегда языком лезет.

Он подошёл ближе, сел на край кровати и вдруг протянул мне маленькую деревянную коробочку.

Я замерла.

— Это… — голос у меня сорвался.

— Твои камешки, — сказал Торен гордо. — Я нашёл, где мама спрятала. Она их в сундук убрала, под полотенца. Я не открывал. Честно.

Я смотрела на коробочку, и внутри меня боролись две вещи.

Взрослая осторожность: не трогай, не провоцируй, не показывай интереса.

И детское желание: моё. хочу. сейчас.

Победило второе.

Я взяла коробочку. Она была лёгкая, гладкая, пахла деревом и чуть-чуть — смолой. Крышка держалась на простой верёвочке.

— Можно? — спросила я, хотя уже держала.

Торен кивнул так энергично, что чуть не свалился с кровати.

— Можно! Я же принёс!

Я развязала верёвочку и подняла крышку.

Внутри лежали камешки — десятка два. Разные: серые, белые, с прожилками, один зелёный, гладкий как стекло, несколько с блёстками. И среди них — кусочек глины, высохший, треснувший, как будто кто-то лепил и бросил.

Я смотрела на них, и у меня по коже побежали мурашки.

Не потому что магия. Потому что это было… знакомо телу. Как будто я увидела старые игрушки из детства и сразу вспомнила, как их держать.

Я взяла серый камешек. Он был холодный.

И тут же — отклик.

Тихий, но отчётливый: как будто камень “весил” больше внутри моей ладони, чем должен. Как будто я чувствовала его плотность не пальцами, а чем-то глубже.

Я резко положила камень обратно.

Торен заметил.

— Тебе плохо?

— Нет, — быстро сказала я. — Просто… холодный.

Это было правдой. И удобной правдой.

Я взяла другой — белый, с крошечными чёрными точками. С ним было легче. Отклик слабее. Я осторожно провела пальцем по поверхности и вдруг поняла, что могу читать его: где он слоистый, где хрупкий, где внутри пустота.

Меня затошнило от страха и восторга одновременно.

— Торен, — сказала я, стараясь говорить как обычная девочка, — а ты… ты их где брал?

— Ты сама брала! — возмутился он. — Я только иногда помогал. Мы на ручье собирали. Ты всегда выбирала самые… — он поискал слово, — самые правильные.

— Правильные? — переспросила я.

Торен кивнул.

— Ты их в ладони держала и говорила: Этот хороший. А этот — плохой. Плохие ты выбрасывала.

У меня пересохло во рту.

Значит, Линна до меня уже умела отличать. Значит, это не случайность и не моя взрослая душа.

Это её тело. Её дар. Её жизнь.

И я теперь в этом.

Дверь открылась, и в комнату вошла мама. Увидела коробочку в моих руках — и застыла.

— Торен, — сказала она очень спокойно, и от этого спокойствия стало страшно. — Где ты это взял?

Торен тут же втянул голову в плечи.

— Я… я хотел, чтобы ей было весело. Она же… — он запнулся. — Она грустная.

Мама посмотрела на меня. Долго. Не строго — внимательно. Как будто пыталась понять, что у меня в голове.

— Линна, — тихо сказала она. — Тебе это нужно?

Я могла соврать. Сказать нет, отдать коробочку, сделать вид, что я послушная.

Но тело Линны уже прижало коробочку к груди, как будто это сокровище. И я вдруг поняла: если я сейчас отдам — я потеряю не камешки. Я потеряю ниточку к этой жизни. К этому телу. К тому, что делает меня здесь не совсем чужой.