Линна: Новая жизнь

Глава 7. Колодец и чужие глаза

Утром мама разбудила меня рано — не потому что надо, а потому что в доме так было принято: пока светло, дела делаются сами, а вечером остаётся только усталость.

— Вставай, воробей, — сказала она тихо. — Попробуем до колодца дойти. Если закружится голова — сразу обратно.

Я натянула платьице поверх рубашки, накинула шерстяную кофту. Ноги всё ещё были слабые, но уже не ватные. Я стояла у лавки, держась за край стола, и чувствовала себя странно: взрослым мозгом я понимала, что пройти до колодца — смешная цель, а телом… телом это было почти подвигом.

Папа, увидев меня одетую, коротко кивнул и поставил у двери маленькое ведёрко — не большое, взрослое, а детское, лёгкое.

— Это твоё, — сказал он. — Не тянись за большим.

Я хотела возразить, но не стала. Внутри даже поднялась благодарность: меня не заставляли быть сильнее, чем я могу.

Торен уже крутился у порога.

— Я с вами! — заявил он.

— Ты — в мастерскую отцу помогать, — отрезала мама. — Потом побегаешь.

Торен состроил трагическое лицо, но спорить не стал — только показал мне язык, когда мама отвернулась, и я неожиданно для себя хихикнула.

Мы вышли.

После ночного дождя воздух был чистый и холодный. Земля под ногами мягкая, липкая. Папа вчера положил доску у ступеней — и правда стало легче: грязь не тянулась за подошвами сразу же в дом.

Дорога к колодцу шла между двумя дворами. Низкие заборы, сараи, курицы, которые деловито копались в мокрой земле. Где-то мычала корова. Где-то лаяла собака.

Мир оказался не красивым, а обычным. И от этого ещё более реальным.

Я шла рядом с мамой, держась за её рукав. Не потому что мне пять, а потому что так было безопаснее: если меня качнёт, она поймает. И ещё — потому что рукав был тёплый, и телу хотелось держаться.

У первого двора стояла женщина с корзиной белья. Увидела нас — и замерла на секунду, слишком внимательно.

— О, Мэй… — начала она и осеклась, будто вспомнила, что при ребёнке нельзя. — О, соседка. Как девчонка?

Мама ответила ровно:

— Лучше. Жар спал.

Женщина перевела взгляд на меня. Я почувствовала этот взгляд кожей, как иглу.

— Ага… — протянула она. — Слава Истокам.

Истокам. Опять. Местная формула вместо слава богу. Я кивнула, изображая послушную девочку.

— Здравствуй, тётя, — сказала я, как сказала бы Линна.

Слова вышли нормально. Но внутри меня всё напряглось: я не знала правил. Как тут здороваются? Как смотрят? Как долго?

Женщина улыбнулась, но улыбка была натянутая.

— Здравствуй, Линна. Расти большая… — и добавила чуть тише, будто себе: — И спокойная.

Мама сделала вид, что не услышала. Но я услышала. И поняла: слухи уже ходят. Даже если никто прямо не говорит.

Мы прошли дальше. Я старалась смотреть на лужи и камешки под ногами, а не на людей. Так проще: камешки не оценивают.

Но и с камешками было плохо. Земля под дорожкой отзывалась — тихо, как далёкое гудение. Я чувствовала, где глина, где песок, где подмыло водой. Чувствовала слишком много.

Я сжала кулак так, что ногти впились в ладонь.

Не трогай. Не слушай. Просто иди.

Колодец оказался на небольшом пятачке между дворами, под навесом. Деревянный ворот, мокрая верёвка, ведро побольше — общее. Рядом стояли две женщины и мальчишка лет десяти. Они разговаривали, но при нашем появлении разговор смолк, как будто кто-то накрыл его крышкой.

И вот это молчание было хуже любых слов.

Мама подошла к колодцу спокойно, как будто ничего не заметила. Взялась за ворот, опустила ведро вниз. Верёвка заскрипела.

Я стояла чуть позади, держа своё маленькое ведёрко, и чувствовала чужие глаза на себе. Они смотрели не как на ребёнка после болезни. Они смотрели как на… странность. На то, что лучше не трогать, но интересно увидеть.

Одна из женщин — полная, с красными руками — сказала:

— Ну, дай Истоки, чтоб у вас всё наладилось.

Вроде бы доброе. Но тон был такой, будто она ставит отметку: я сказала правильно, теперь отстаньте.

Мама кивнула.

— Наладится.

Ведро поднялось, вода плеснула. Мама перелила часть в моё маленькое ведёрко.

— Держи. Только крепче, — сказала она.

Я взяла. Вода была тяжёлая, даже в маленьком ведёрке. Рука дрогнула.

Мальчишка у колодца вдруг хихикнул.

— Смотрите, она как цыплёнок, — сказал он громко. — Её ветром унесёт.

Одна женщина шикнула на него:

— Тш! Не болтай.

Но поздно. Я почувствовала, как лицо горит — детской обидой, настоящей. Не взрослая гордость, а чистое: меня обидели, потому что я маленькая.

И мне вдруг захотелось сделать глупость. Самую детскую. Топнуть ногой. Сказать сам ты цыплёнок. Плеснуть водой.

Я сжала ручку ведёрка и прошептала себе:

Не надо. Не здесь.

Но тело Линны уже хотело. Оно хотело быть не умной, а обычной: обидеться и ответить.

Мама, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Линна, смотри под ноги.

И этим она как будто дала мне выход: не терпи, а занимайся делом.

Я опустила взгляд на землю у колодца — и увидела, что там месиво. Грязь, натоптанная ногами, вода, которая не уходит, потому что под ней плотная глина. Люди здесь каждый день ходят, и каждый день таскают эту грязь домой. В дом. К детям. К еде.

Мысль пришла автоматически, но я не цеплялась за неё. Я просто отметила и пошла дальше — маленькими шагами, чтобы не пролить.

На обратном пути мы встретили тётку Нару. Она стояла у своего забора, как будто ждала именно нас.

— О, вышли-таки, — сказала она громко. — Ну здравствуй, Линна. Не померла, значит.

Мама остановилась. Ведро в её руке не качнулось — ни капли не пролилось.

— Нара, — сказала мама очень ровно. — Следи за языком.

Тётка Нара фыркнула.

— Да ладно тебе. Я ж по-соседски. — Она наклонилась ко мне, прищурилась. — Ну что, девка, земля к тебе всё ещё липнет?

Внутри меня всё сжалось. Вот оно. Прямо. В лоб.