Линна: Новая жизнь

Глава 8. Порез

На следующий день мне стало заметно легче. Не я здоровая а я могу ходить по дому и не ложиться каждые пять минут. Мама даже разрешила мне посидеть у окна и перебрать травы — не работать, а помочь: разложить сухие листья по кучкам.

Я старалась делать всё медленно, как настоящая Линна: не слишком аккуратно, не слишком взросло. Но руки всё равно тянулись сортировать по признакам — размер, цвет, запах, степень сухости. Профессиональная привычка: если ты не систематизируешь, ты теряешь контроль.

— Не щипай так, — сказала мама, заметив, как я ломаю стебелёк ровно пополам. — Они так крошатся.

Я тут же ослабила пальцы и сделала вид, что просто получилось.

В сенях хлопнула дверь, и в дом ввалился Торен — мокрый, красный, с глазами круглыми.

— Мам! — выкрикнул он. — Там… у Лисов… Рик порезался!

Мама мгновенно выпрямилась. Вся её расслабленность исчезла, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Как порезался? — спросила она.

— Ножом! — Торен махнул рукой. — Они рыбу чистили, а он… и кровь… много!

Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось. Кровь много — это не описание, это сигнал. У детей много может быть капля, а может быть артерия. Но тело Линны отреагировало иначе: захотело спрятаться за печь. Потому что кровь — страшно. Потому что я маленькая.

Мама уже схватила свою сумку — тканевый мешок с травами, тряпками и маленькой глиняной баночкой.

— Торен, беги вперёд, скажи: пусть прижмут тряпкой и держат руку выше, — коротко приказала она.

Торен метнулся к двери.

Я встала.

— Я… — начала я и замолчала.

Взрослая часть меня кричала: я должна идти, я умею, я могу помочь. Детская часть шептала: не надо, страшно, там кровь, там чужие люди, тебя увидят.

Мама посмотрела на меня — и как будто поняла всё сразу.

— Линна, ты останешься, — сказала она твёрдо. — Ты ещё слабая.

Я почувствовала, как внутри поднимается обида. Глупая, детская: меня не берут. И одновременно облегчение: меня не берут.

— Я могу… — выдавила я. — Я буду тихо.

Мама покачала головой.

— Нет. Сегодня — нет.

И добавила мягче:

— Сиди у печи. Я скоро.

Она уже повернулась к двери, но я вдруг услышала в её голосе то, что слышала у врачей на Земле, когда они уходили на вызов: напряжение, которое не показывают детям.

Я не выдержала.

— Мам, — сказала я быстро, — если кровь… если много… пусть не отпускают тряпку. Пусть держат. И пусть не смотрят.

Мама замерла на секунду, обернулась.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она очень тихо.

Вот он, провал. Вот то, чего я боялась: слишком взрослое.

Я сделала самое детское, что могла: пожала плечами.

— Торен сказал много. Я… видела, как папа пальцы резал, — соврала я, и это даже могло быть правдой в жизни Линны.

Мама смотрела ещё секунду. Потом кивнула.

— Умница, — сказала она и вышла.

Дверь закрылась, и дом стал слишком тихим.

Я осталась одна с травами на столе и с ощущением, что я сделала неправильный выбор. Потому что если там действительно много крови, мама может не справиться. Она травница, не хирург. А я… я могла бы.

Я подошла к окну. Снаружи моросило. По дороге к дому Лисов бежали люди. Я видела, как мелькнула мамина накидка.

Сердце колотилось. Я сжала кулаки, потом разжала. Ладони вспотели.

Я не могу просто сидеть.

Но я и правда была слабая. И я была ребёнок. И если я побегу — я упаду, простужусь, или меня увидят, и всё станет хуже.

Тело Линны дрожало от желания сделать что-то — хоть что-нибудь. Это желание было детским: когда страшно, хочется действовать, потому что иначе страх съедает.

Я огляделась и увидела на полке баночку с маминым мылом и тряпки.

И вдруг нашла компромисс, который был и взрослым, и детским одновременно: подготовить то, что мама точно сможет использовать, не объясняя никому, откуда я это знаю.

Я поставила на печь маленький котелок с водой. Дрова уже тлели, огонь был. Вода начала нагреваться.

Пока грелась, я нашла чистую ткань — старую льняную рубаху, уже порезанную на тряпки. Я не знала, как у них здесь делают перевязочный материал, но чистая ткань — уже лучше, чем грязная.

Я порезала её на полосы. Нож был тупой, руки маленькие, и это было мучительно. Полосы получались кривые. Я злилась, губы дрожали, но я продолжала.

Потом вспомнила: мама говорила кипятить. Значит, можно сделать хоть что-то похожее на стерильность.

Когда вода закипела, я бросила туда полосы ткани и деревянные щипцы (нашла на кухне). Кипятила, считая про себя, как считала бы время в операционной — хотя здесь не было часов.

Потом вытащила, разложила на чистом полотне у печи сушиться.

Я делала всё это и чувствовала, как меня трясёт. Не от холода — от адреналина. Тело Линны не привыкло к таким нагрузкам. Я устала быстрее, чем ожидала, и в какой-то момент села прямо на пол, прислонившись к печи.

Я ребёнок, напомнила я себе. Я ребёнок. Я не могу тащить на себе чужие раны.

Но я могла делать вот это. Маленькое. Домашнее. Полезное.

Дверь распахнулась резко, и в дом влетела мама. Лицо у неё было бледное, губы плотно сжаты.

— Мам? — я вскочила, но ноги подкосились.

Она увидела меня, увидела ткани у печи — и замерла.

— Что ты сделала? — спросила она, и в голосе было одновременно удивление и… страх.

Я почувствовала, как внутри всё падает.

— Я… кипятила тряпки, — сказала я быстро. — Чтобы чистые были. Для… для руки.

Мама подошла, потрогала ткань — горячую, влажную. Потом посмотрела на котелок.

— Ты сама это придумала? — спросила она.

Я поняла: опять. Опять слишком.

И тут тело Линны сделало то, чего не сделала бы Алина: оно испугалось наказания.