Линна: Новая жизнь

Глава 10. Слова, которые липнут

На следующий день я проснулась с ощущением, что в доме стало теснее.

Не потому что стены сдвинулись — потому что после вчерашнего в воздухе повисло чужое внимание. Оно ещё не было словами, но уже было взглядами, паузами, тем, как мама закрывала дверь на щеколду чуть быстрее, чем обычно.

Папа ел молча. Торен пытался болтать, но его перебивали взглядом. Мама делала вид, что всё как всегда: мешала кашу, подбрасывала дрова, поправляла травы на верёвке под потолком.

Но как всегда уже не было.

— Я к Лисам зайду, — сказал папа наконец. — Узнаю, поедут ли в город.

Мама кивнула.

— И скажи, чтоб молчали, — добавила она тихо. — Про вчерашнее.

Папа посмотрел на неё тяжело.

— Я скажу.

Он ушёл.

Я сидела на лавке, ковыряя ложкой кашу, и пыталась выглядеть обычной. Детской. Не я всё понимаю. Потому что если я начну показывать понимание — мама испугается ещё сильнее.

Торен пнул меня под столом носком.

— Ты вчера круто сделала, — прошептал он, сияя. — Как в сказке.

Я дёрнулась и прошептала в ответ:

— Тише.

Он удивлённо моргнул.

— А чего?

Я посмотрела на маму. Мама делала вид, что не слышит, но плечи у неё напряглись.

— Нельзя говорить, — сказала я Торену почти беззвучно. — Никому.

Торен нахмурился, но кивнул — не потому что понял, а потому что это было “секрет”.

— Ладно, — прошептал он. — Секретный кораблик.

Я чуть не улыбнулась. Почти.

После завтрака мама сказала:

— Пойдём во двор. Ты мне поможешь бельё развесить. Только не таскай ведра.

Я послушно кивнула. Бельё — безопасно. Быт. То, что делает ребёнка ребёнком.

Во дворе было сыро. Грязь подсохла сверху, но под коркой оставалась мягкой. Мама повесила верёвку под навесом, подала мне маленькие тряпки.

— Прищепки держи крепко, — сказала она. — И не суй в рот.

— Я не маленькая, — вырвалось у меня — и я тут же прикусила язык.

Мама посмотрела на меня.

— Маленькая, — спокойно ответила она. — Но умная. Поэтому слушай.

Я кивнула и занялась тряпками. Это было даже приятно: щёлк — прищепка, щёлк — следующая. Руки заняты, голова тише.

Мы почти закончили, когда у забора послышались шаги.

— Мэйра! — позвали.

Тётка Нара.

Мама застыла на секунду, потом выпрямилась и повернулась.

— Чего тебе? — спросила она ровно.

Тётка Нара стояла у калитки, будто случайно проходила. Но случайно у неё всегда было слишком точным.

— Да я так… — она улыбнулась. — Слыхала, вы вчера Рика спасали.

У меня внутри всё оборвалось.

Значит, уже пошло.

Мама не моргнула.

— Мы перевязали. Всё.

— Ага, — тётка Нара прищурилась. — Перевязали… А дед его говорит, будто у вас тут прямо… шов без иглы.

Она произнесла это с таким удовольствием, словно пробовала слово на вкус.

Я почувствовала, как тело Линны хочет спрятаться за мамину юбку. И почти сделало это — шагнуло ближе.

Мама заметила и положила ладонь мне на плечо — не ласково, а удерживающе. Стой.

— Дед пусть меньше болтает, — сказала мама. — А ты — тем более.

Тётка Нара цокнула языком.

— Ох, какие вы важные стали. Я ж не со зла. Просто… люди спрашивают.

— Кто? — спросила мама.

— Да вся улица, — тётка Нара развела руками. — У вас же девка… необычная. А необычное всегда интересно.

Слово необычная прилипло к воздуху, как смола. Я вспомнила вчерашнюю баночку и полоски ткани и почувствовала, как ладони вспотели.

Мама сказала очень тихо, но так, что даже тётка Нара перестала улыбаться:

— Линна — ребёнок. Ты это запомни.

Тётка Нара сделала вид, что обиделась.

— Да ладно тебе. Я ж помочь хочу. Вон, в городе есть люди, которые… понимают. Можно бы показать девку, пусть скажут, что с ней.

Мама не ответила сразу. Я увидела, как у неё дрогнули пальцы на моём плече. Она боится. Не тётки Нары — города. Людей которые понимают.

Папа говорил:люди любят простое. Мама говорила: не показывай никому. А тётка Нара сейчас предлагала самое опасное: вынести меня на чужие глаза под видом помощи.

Я не выдержала и сказала — детски, глупо, но честно:

— Я не хочу.

Тётка Нара посмотрела на меня, будто впервые заметила, что я не мебель.

— Ой, а она и разговаривает, — усмехнулась она. — Вчера-то молчала, как мышь.

Мама шагнула ближе к калитке.

— Нара, — сказала она, и голос стал холодным, — ещё раз ты скажешь при ребёнке что-то такое — я тебя на порог не пущу. Совсем.

Тётка Нара фыркнула, но отступила.

— Да ладно, ладно. Я ж по-соседски. — Она развернулась, но напоследок бросила: — Только смотри. Слова липнут. Потом не отдерёшь.

Она ушла.

Мама стояла у верёвки с бельём и смотрела ей вслед. Потом резко начала снимать тряпки обратно — одну за другой, быстрыми движениями.

— Мам? — тихо позвала я.

Она вздрогнула, как будто очнулась.

— Мы пойдём в дом, — сказала она. — На сегодня хватит.

— Но бельё… — начала я.

— Хватит, — повторила она.

Мы зашли внутрь. Мама закрыла дверь, задвинула щеколду и только потом присела на лавку, как будто ноги перестали держать.

Я стояла рядом, не зная, можно ли подойти. Детское желание было простое: залезть на колени. Взрослая часть шептала: не усложняй, не дави.

Тело выбрало само. Я подошла и уткнулась лбом ей в плечо.

Мама обняла меня — крепко, до боли.

— Ты испугалась? — спросила она.

Я кивнула.

— И я, — сказала мама.

Мы сидели так минуту. Потом мама отстранилась и посмотрела мне в лицо.

— Линна, слушай меня внимательно, — сказала она. — Если кто-то спрашивает про Рика — ты говоришь: мама перевязала. Всё. Если кто-то спрашивает про камни — ты говоришь: игрушки. Если кто-то спрашивает про землю — ты говоришь: грязь. Поняла?

Я кивнула. Это было похоже на инструктаж перед операцией: коротко, чётко, без лишних слов. Только здесь операция была на моей жизни.