Линна: Новая жизнь

Глава 12 Мастерская и ручей

Утром солнце действительно вышло — робкое, холодное, но настоящее. Оно подсушило верхний слой грязи, и двор перестал выглядеть как одно большое болото. Мама, глядя на небо, долго молчала, потом сказала:

— Ладно. К ручью — можно. Но сначала к отцу в мастерскую. Он просил.

Я насторожилась. Просил — это значит, что меня зовут не просто так. И всё же внутри шевельнулось другое — детское любопытство: мастерская пахла деревом, а дерево мне нравилось. Пахло безопасно.

Папа работал в пристройке сбоку дома. Дверь туда всегда была приоткрыта, и из щели тянуло стружкой, смолой и чем-то ещё — тёплым, сухим, как лето в сарае. Я подошла, но остановилась на пороге: в мастерской было много острых вещей, и тело Линны автоматически вспомнило мамин тон не лезь.

— Заходи, — сказал папа, не оборачиваясь.

Он стоял у верстака, склонившись над доской. В руках у него был рубанок, и он вёл его плавно, уверенно. Стружка выходила длинной лентой и падала на пол, как завиток ленты на подарке.

Я шагнула внутрь.

Мастерская была маленькая, но живая. На стенах висели инструменты — не как в магазине, а как продолжение рук: топор, стамески, пилы, молотки, шило. В углу — связка сухих прутьев, рядом — бочонок со смолой. На полке — глиняная кружка с водой и кусок хлеба, уже подсохший.

И всё это было… так похоже на операционную по смыслу, что у меня неприятно ёкнуло. Не по виду — по порядку. Инструменты на месте. Чистая поверхность верстака. Ритм работы. Тишина, в которой слышно, как дышит дерево.

Папа закончил проход, поставил рубанок, вытер лоб тыльной стороной запястья и наконец повернулся ко мне.

— Сюда, — сказал он и кивнул на табурет у стены. — Садись. Не под ногами.

Я послушно села. Табурет был высокий для меня, ноги не доставали до пола. Я болтала ими — и поймала себя на том, что делаю это не специально. Просто тело так делало.

Папа посмотрел на мои болтающиеся ноги и хмыкнул.

— Малявка, — сказал он без злости.

Я смутилась и перестала болтать. Потом снова начала, потому что удержаться было трудно.

Папа взял с полки маленькую дощечку и положил передо мной на верстак.

— Видишь? — спросил он.

На дощечке были нарисованы углём линии — круг, две полосы, какие-то отметки.

— Это что? — спросила я.

— Это крышка для коробочки, — сказал папа. — Для трав мамкиных. Она просила, чтобы закрывалось плотнее. А у меня… — он постучал по дереву пальцем, — руки большие. Мне бы понять, где ей удобно.

Я моргнула.

Он зовёт меня не из-за вчерашнего шва. Не из-за слухов. Он зовёт меня потому, что я маленькая. Потому что мои пальцы — как у мамы. Потому что я могу сказать, удобно ли.

И это было так… по-домашнему, что у меня внутри стало мягче.

— Подержи, — сказал папа и протянул мне крышку.

Я взяла дощечку. Она была тёплая, гладкая, пахла свежим деревом.

— Вот тут будет выемка, — объяснил папа. — Чтобы ногтем подцеплять. Тебе как — удобно?

Я попробовала подцепить. Ноготь короткий, детский. Не получилось.

— Не… — честно сказала я. — Слишком мелко.

Папа кивнул, будто ожидал.

— А если так? — Он взял стамеску, сделал выемку чуть глубже, шире. — Пробуй.

Теперь получилось. Крышка поддалась.

Я улыбнулась — сама не заметила.

— Так лучше, — сказала я.

— Вот, — буркнул папа, но в голосе было удовлетворение. — Значит, так и сделаем.

Он снова взял рубанок, начал подгонять края. Я смотрела, как он работает, и мне хотелось задать тысячу вопросов. Но я держалась, чтобы не выглядеть слишком взрослой.

И всё равно один вопрос вырвался — детский по форме, но взрослый по сути:

— Пап… а ты не боишься, что про меня говорят?

Папа остановился. Рубанок замер в руке.

Он посмотрел на меня долго, как будто выбирал, что можно сказать ребёнку, а что — нельзя.

— Боюсь, — сказал он наконец просто. — Но не так, как ты думаешь.

Я сглотнула.

— А как?

Папа положил рубанок, сел на край верстака, чтобы быть ближе ко мне, и сказал:

— Я боюсь не слов. Слова — ветер. Я боюсь людей, которые любят ветер слушать, а головой не думать. Такие могут принести беду.

Я молчала, потому что это было слишком понятно.

Папа продолжил:

— Но ты — моя. дочь И пока я жив, никто тебя не заберёт показать и проверить. Поняла?

Я кивнула. В груди защипало.

— Поняла.

Папа встал, снова взял инструмент и вдруг добавил, как бы между делом:

— А ты вчера… хорошо придумала. С тряпками. Только больше так не делай без спроса.

Хорошо придумала. Он сказал это без восторга, без лишних слов — как мужчина, который не умеет хвалить, но умеет признавать.

Я кивнула и тихо сказала:

— Я не буду.

Папа закончил с крышкой, протянул мне кусочек дерева — маленький, гладкий.

— Держи. Для твоих корабликов. Не лезь в смолу.

— Спасибо, — сказала я и прижала кусочек к груди, как сокровище.

Папа хмыкнул:

— Иди уже к своему ручью. Только Торена держи. Он как козёл — куда нельзя, туда и полезет.

Я прыснула.

— Он не козёл.

— Почти, — серьёзно сказал папа и снова взялся за работу.

Я выбежала из мастерской, и мне вдруг стало легче дышать. Как будто я побывала в месте, где всё понятно: дерево, инструмент, стружка. Никаких шёпотов. Никаких необычная.

Торен уже ждал у порога, подпрыгивая.

— Ну что? Можно? — спросил он.

— Можно, — сказала я важно. — Но к старым камням нельзя.

— Да знаю я, — буркнул Торен, и по его лицу было видно: знает — и всё равно хочет.

Мы пошли по тропинке за огородом. Земля под ногами была мягкая, но уже не липла так сильно. Солнце пробивалось сквозь ветки, на траве блестели капли.

Ручей оказался ближе, чем я ожидала. Он бежал по мелкому руслу, журчал тихо, будто разговаривал сам с собой. Вода была прозрачная, холодная. На берегу — песок, галька, корни деревьев.