Линна: Новая жизнь

Глава 13. Глиняная миска и чистая полка

Камешек из кармана я вытащила только вечером, когда мама уже убрала со стола и занялась травами. Я сидела на полу у печи, делала вид, что играю куклой, и перекатывала камешек в ладони.

Он был гладкий, серый, с тонкой белой прожилкой. Красивый. И от него шло то самое тихое щекотно: не зов, не тяга — просто ощущение, будто он правильный.

Я уже почти привыкла к тому, что это чувство есть. Не смирилась — но научилась не дёргаться каждый раз.

Мама заметила камешек.

— Опять набрала? — спросила она, без раздражения, скорее устало.

Я напряглась.

— Чуть-чуть, — сказала я и тут же добавила по-детски: — Он красивый.

Мама вздохнула, но кивнула.

— Красивый. Только не таскай много. И в рот — не вздумай.

— Не буду, — пообещала я.

Папа вошёл из мастерской, стряхивая стружку с рукавов.

— Завтра на рынок поеду, — сказал он маме. — Надо соли взять, свечей и железа.

Мама кивнула.

— И тряпок, если найдёшь подешевле. У нас всё на перевязки уходит.

Слово перевязки заставило меня вспомнить кипячёные полосы, смолу, вчерашнюю кровь. Я хотела снова стать маленькой и не думать о таком, но мысли всё равно цеплялись.

Я посмотрела на нашу кухню. На полку с посудой. На тряпки, которые мама держала в одном ящике — и для пола, и для рук, и для всего. И вдруг меня кольнуло простое, бытовое: а если разделить?

Не стерильность, не медицина, а просто: это для еды, это для пола.

Я поднялась и подошла к полке, где стояли миски. Они были разные: две хорошие, гладкие; несколько грубых, с трещинками; одна совсем старая, с отколотым краем.

Я ткнула пальцем в старую миску.

— Мам, а это зачем? — спросила я.

Мама оглянулась.

— Это? — она пожала плечами. — Да так… для всего. Кошке молока налить, тряпки замочить.

Я кивнула и спросила как можно невиннее:

— А можно… сделать чистую миску? Только для рук. Чтобы… ну… когда кто-то порежется.

Мама замерла на секунду. Я увидела, как у неё в голове щёлкнуло: опять.

И я поспешила сделать голос максимально детским:

— Чтобы не искать. И чтобы Торен не совал туда картошку.

Торен, услышав своё имя, обернулся от печи:

— Я не сую картошку!

— Суёшь, — сказала я уверенно.

— Не су-ю! — возмутился он.

Мама выдохнула — и, кажется, напряжение чуть спало. Потому что это звучало как обычная семейная перепалка, а не как маленькая ведьма предлагает санитарные протоколы.

— Ладно, — сказала мама. — Идея не глупая. Только миски лишней нет.

Я посмотрела на камешек в ладони, потом на пол у печи, где иногда оставалась сухая глина от дров и грязи. И вдруг вспомнила: у ручья было место, где берег обвалился, и там торчала чистая глина — липкая, жирная. Торен вечно пачкал там сапоги.

Сердце стукнуло.

Миска… из глины.

Я не придумаю революцию. Я просто… слеплю миску. Как ребёнок лепит. Это нормально. Дети лепят.

— А если я сделаю? — спросила я.

Мама подняла брови.

— Сделаешь что?

— Миску, — сказала я и тут же добавила, чтобы звучало простодушно: — Как игрушку. Из глины. А потом… можно обжечь? В печи?

Папа, который до этого молчал, поднял голову.

— В печи можно, — сказал он. — Только не в нашей, в кухонной. Треснет и грязь пойдёт. Надо в маленьком горне, как я для гвоздей делаю.

Я моргнула. У папы есть горн. Значит, реально.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Ты хочешь лепить? — спросила она.

Я кивнула. И это было честно: мне действительно хотелось. Хотелось сделать что-то руками, не опасное, не спасательное, а домашнее.

— Хорошо, — сказала мама. — Завтра после обеда, если погода будет, пойдёте с Тореном за глиной. Только возле ручья, где мелко. И не лезть к старым камням.

Торен тут же оживился:

— Я покажу, где самая липкая!

— И ты её не съешь, — сказала мама автоматически.

Торен скривился:

— Мам!

Я улыбнулась. Это было нормально. Это было про глину, а не про страх.

На следующий день мы пошли к ручью снова. Солнце было, но ветер холодный. Торен нёс маленькое ведёрко, я — тряпицу и палочку, как будто мы идём на важное дело.

У ручья Торен сразу потащил меня к месту, где берег был размытый.

— Вот! — сказал он. — Тут глина как масло!

Я присела и осторожно потрогала. Глина действительно была жирная, плотная. И да — земля откликнулась. Сильнее, чем от камешка. Как будто я сунула пальцы в тесто, которое знает мои руки.

Я замерла, вдохнула, выдохнула и сказала себе: это просто глина. Я просто леплю.

Мы набрали глины в ведёрко. Торен, конечно, измазался по локоть. Я старалась быть аккуратнее, но всё равно испачкала рукава.

— Ты как поросёнок, — сказала я Торену.

— Я как мастер, — гордо ответил он. — Мастер по глине!

Дома мама поставила ведёрко у порога и сказала:

— Сначала руки. Потом лепите.

Мы вымыли руки, но глина всё равно оставалась под ногтями. И я вдруг поняла, как здесь тяжело держать чистоту: всё липнет, всё въедается. Это не не хотят, это невозможно без привычек.

Мы сели на лавку во дворе, под навесом. Мама дала мне старую доску — чтобы на стол не таскать грязь.

Я взяла кусок глины. Он был холодный, влажный. И в этот момент тело Линны сделало то, чего я не ожидала: оно обрадовалось. Прямо физически. Как будто нашло любимую игрушку.

Я начала лепить.

Сначала получалось криво. Стенки миски падали, край расползался. Я злилась, губы поджимались — детская злость: не получается!

Торен хихикал:

— У тебя как жаба.

— У тебя тоже, — огрызнулась я.

— У меня — боевая жаба!

Я почти рассмеялась, но руки продолжали работать. И вот тут земля проявилась иначе: не как страшный отклик, а как помощь. Я будто чувствовала, где глина слишком мокрая, где надо добавить сухого песка, где стенку надо уплотнить.

Я не делала ничего магического нарочно. Я просто… знала. Руками.