Линна: Новая жизнь

Глава 14. Красная глина и синий дым

После чистой миски мама стала относиться к моим лепкам иначе. Не как к опасной странности, а как к ремеслу, которое можно держать дома, под контролем. Это было важно: ремесло — не повод для шёпота у колодца. Ремесло — это руки, это хозяйство, это то, что уважают даже те, кто боится чужого.

Папа тоже перестал ворчать не лезь. Он просто говорил: не в печь, не в смолу, не под ноги.

А мне хотелось продолжать. Не из-за дара. Просто потому что это было… моё. И потому что я могла делать что-то красивое, не опасное.

Однажды мама достала с полки кувшин, который привёз папа с рынка. Кувшин был гладкий, тёмный, с тонкой светлой полоской по горлу — будто кто-то провёл мелом.

Я уставилась на него.

— Красивый, да? — спросила мама.

— Да, — честно сказала я. — А почему полоска такая?

Мама пожала плечами:

— Мастер так сделал. У них в городе умеют. У нас — посуда простая.

Слова у нас — проста задели меня странно. Не гордостью, не обидой, а детским упрямством:а я тоже хочу, чтобы красиво.

— А можно… чтобы у нас тоже была полоска? — спросила я.

Мама посмотрела на меня так, будто я попросила пирог каждый день.

— Можно, — сказала она осторожно. — Но чем? Краской? Краску покупать дорого.

— А из земли? — вырвалось у меня.

И я тут же испугалась. Из земли — это опасные слова. Это прямо в ту сторону, где тётка Нара начнёт шептать.

Я быстро поправилась, как ребёнок, который понял, что ляпнул лишнее:

— Ну… как глина. Только цветная.

Мама прищурилась.

— Цветная глина бывает, — признала она. — Красная есть, жёлтая. Только она не всегда держится. Смывается.

Я кивнула. В голове у меня всплыло: ангобы, шликер, минеральные пигменты, обжиг. Я не была керамистом, но что-то знала общими кусками — и, главное, я могла пробовать.

Но мне нельзя было выглядеть слишком знающей. Значит, надо сделать это как игру.

— Давай попробуем? — попросила я. — Как рисунок.

Мама вздохнула.

— Попробуем. Только не испорти мне горшки.

— На черепке! — быстро сказала я, вспомнив, что у нас во дворе валялись осколки старой посуды.

Это было детское и разумное одновременно.

Мы пошли с Тореном за цветной землёй на следующий день. Торен был в восторге: клад искать.

— Только не к старым камням, — напомнила мама, выдавая нам маленький мешочек.

— Да знаю я! — возмутился Торен.

Я шла и смотрела по сторонам. Теперь я замечала землю иначе: где она краснее, где желтее, где серее. Будто мир раскрашивался небо-лесом, а слоями почвы.

За огородом, ближе к тропинке, которая вела к соседнему полю, был небольшой обрывчик — там, где вода весной размывала склон. И там я увидела полоску красной глины, как ржавчина.

— Вот! — сказала я и ткнула пальцем.

Торен тут же полез руками.

— Ого, как кровь! — радостно заявил он.

— Не говори кровь, — автоматически сказала я и тут же прикусила язык. Слишком резко.

Торен удивился.

— А чего?

Я быстро нашла детское объяснение:

— Мама ругается, когда ты говоришь кровь за столом.

Торен хмыкнул:

— Это да.

Мы набрали красной глины и чуть-чуть жёлтой — она была ниже, ближе к песку. По дороге домой Торен пытался мазнуть красным мне по носу.

— Не смей! — возмутилась я и отпрыгнула.

Он всё равно мазнул. Я пискнула и погналась за ним. Мы носились по двору, пока мама не вышла на порог и не сказала своим голосом, от которого даже курицы замирают:

— Руки. Мыть. Сейчас.

Мы мыли руки, а красная глина всё равно оставляла розовый оттенок на коже. Торен смотрел на свои пальцы и гордился, как будто стал воином.

— Я красный, — сообщил он.

— Ты грязный, — сказала мама.

Я хихикнула.

Для опыта мама дала мне старый черепок — кусок от горшка с гладкой поверхностью. Я растёрла красную глину в деревянной ступке, добавила чуть воды, размешала палочкой до густоты сметаны.

Получилось что-то вроде краски, только пахло землёй.

— И что дальше? — спросила мама, наблюдая.

Я задумалась. В моей голове было: нанести ангоб, подсушить, обжечь. Но вслух я сказала проще:

— Намазать. И высушить. А потом… папа обожжёт.

Мама кивнула.

Я взяла тонкую щепку вместо кисточки и нарисовала на черепке полоску. Потом ещё одну — рядом, чтобы проверить, как ложится.Красный цвет был красивый — тёплый, как кирпич.

— Неплохо, — признала мама.

— А жёлтый? — спросила я.

Мы сделали рядом жёлтую. Она вышла бледнее, как молоко с песком.

— Жёлтый скучный, — честно сказала я.

— Не скучный, а спокойный, — поправила мама.

Папа вечером забрал черепок в мастерскую.

— Обожгу вместе с твоей миской, — сказал он. — Только если вонять начнёт — выгоню вас обеих.

— Мы не воняем, — сказала я.

— Ещё как, — буркнул папа, но в голосе уже было привычное ворчу, потому что люблю.

Черепок вернулся через день. Красная полоска стала темнее и… держалась. Я потёрла пальцем — не размазалось.

— Держится! — вырвалось у меня, и это было чистое детское счастье: получилось.

Мама посмотрела и кивнула:

— Значит, можно.

И тут во мне проснулась жадность к красоте.

— А можно синий? — спросила я.

Мама рассмеялась.

— Синий? Это тебе не небо в кувшине. Где ты синий возьмёшь?

Я задумалась. В моей памяти всплыло: медь даёт зелёно-синие, кобальт — синий, но где здесь кобальт? А ещё — зола, дым, обжиг… иногда даёт синеву на глазури, но у нас нет глазури.

И всё же я сказала:

— Может… из камня?

Мама перестала смеяться.

— Камни — не трогай лишний раз, — сказала она осторожно. — И при людях — тем более.

Я кивнула. Поняла.

Но мысль уже зацепилась.

Через пару дней папа принёс из леса кусок странного камня — тёмный, с зеленоватым отливом.

— Нашёл у старого пня, — сказал он маме. — Хотел выбросить, а потом вспомнил твою полоску. Может, это красит.