Линна: Новая жизнь

Глава 15. Горшки, крышки и вопросы

После красной линии мама стала относиться к моей глине как к части хозяйства. Не как к игре чтобы ребёнок занялся, а как к делу: если уж лепим — пусть будет польза.

Это меня одновременно радовало и пугало. Радовало — потому что я могла делать что-то нужное. Пугало — потому что любое нужное быстро становится заметным.

Поэтому мы договорились молча: лепим — для дома. Не на продажу. Не показать. Просто чтобы жить удобнее.

Папа выделил мне уголок у мастерской — под навесом, где не капает с крыши. Поставил низкий столик из обрезков досок и сказал:

— Тут лепи. В дом грязь не таскай.

— Я не таскаю, — возмутилась я автоматически.

Папа поднял бровь.

— Таскаешь, — спокойно сказал он.

И я, к своему стыду, поняла: да, таскаю. Просто не замечаю.

Мне дали отдельную тряпку для глины и отдельный тазик для рук после глины. Мама даже повесила рядом маленький мешочек с золой — вместо мыла, чтобы отмывать глину быстрее.

— Зола лучше отмывает жир и землю, — объяснила она. — Только в глаза не лезь.

Торен тут же сунул палец в мешочек, а потом потер глаз.

— Ай! — сказал он через секунду и начал тереть глаз, с удвоенной силой.

— Торен! — мама схватила его за ухо. — Я же сказала!

— Я не лез! — завыл Торен.

Я сидела на лавке и хихикала, пока мама промывала ему глаз. Это было так… обычное. И от этого — хорошее.

Первым делом я слепила ещё две миски: одну маленькую — для соли, как сказала мама, и одну побольше — для замачивания трав, чтобы не пачкать хорошую посуду.

Потом — крышки. Потому что мама вечно ругалась, что травы выдыхаются, а кошка лезет.

— Крышки — это сложно, — сказал папа, когда я принесла ему первую. — Они ведут себя как хотят. Сушить надо медленно.

— Я буду медленно, — пообещала я.

И правда сушила медленно: ставила под навес, накрывала тканью, чтобы не пересыхало резко. Это было скучно. Детски скучно. Хотелось сразу готово. Но я терпела — не потому что взрослая дисциплина, а потому что мне хотелось, чтобы получилось. А если не получается — хочется реветь.

Я даже один раз поревела, когда крышка треснула пополам.

Мама увидела меня с красным носом и сказала:

— Ну и что? Это глина. Она трескается. Ты тоже трескаешься, когда обижаешься?

— Я не трескаюсь! — возмутилась я сквозь слёзы.

— Трескаешься, — сказала мама спокойно. — Но мы тебя обратно лепим.

Это было так странно сказано, что я даже перестала плакать и шмыгнула носом.

— Как это — лепим?

Мама пожала плечами.

— Обнимаем. Кормим. Спать укладываем. Вот и лепим.

Я молчала, потому что от этих слов у меня внутри стало тепло и больно одновременно.

Посуды стало больше.

У печи появилась полка Линны — папа прибил узкую доску повыше, чтобы Торен не доставал. Там стояли: чистая миска с красной линией, маленькая солонка, горшочек для мази, крошечная чашечка для маминого масла.

Мама пользовалась этим осторожно, как будто боялась признать, что ей удобно. Но однажды я увидела, как она автоматически потянулась именно к моему горшочку, а не к старому, треснутому. И это было лучше любого молодец.

Папа обжигал мои вещи в своём маленьком горне раз в несколько дней — когда накапливалось достаточно, чтобы не гонять огонь зря. Он ворчал, что глина жрёт дрова, но всё равно делал.

Торен пытался лепить тоже. У него получались боевые чашки — кривые, толстые, но крепкие.

— Это для солдат, — объяснял он. — Им всё равно, какая кривая.

— Солдаты тоже люди, — сказала я.

Торен посмотрел на меня, как на странную.

— Ты как мама, — сказал он.

И это звучало почти как комплимент.

Проблема началась там, где я не ожидала: с вопросами.

Сначала пришла тётка Нара — конечно же.

Она заглянула во двор, увидела на навесе сушащиеся глиняные штуки и сразу оживилась.— О-о, — протянула она.

— А это что у вас тут? Девка лепит?

Мама вышла на порог и загородила собой вид.

— Лепит, — сказала она ровно. — Детям можно лепить.

— Ну да, ну да, — тётка Нара прищурилась. — Только у детей обычно… комки. А у вашей — прям мисочки.

Я сидела за столиком и старалась выглядеть занятой: мяла глину, не поднимая глаз. Тело Линны хотело спрятаться. Взрослая часть говорила: не реагируй.

— Папка помогает, — сказала мама. — У нас горн есть. Вот и получается.

Тётка Нара хмыкнула.

— А цветочки-то… красненькие… — она явно заметила красную линию на одной миске. — Это как?

Мама не моргнула.

— Красная глина. Вон, за полем её полно.

— А синеватое? — тётка Нара не сдавалась. — Я ж видела у вас черепок. С дымком.

У меня внутри всё сжалось.

Мама ответила медленно, очень спокойно:

— Нара. Ты много видишь.

Тётка Нара засмеялась, но шаг назад всё-таки сделала.

— Ладно-ладно. Я ж просто… интересуюсь. — И уже уходя, бросила: — Если что, в городе такие штуки любят. Можно и монету заработать.

Когда она ушла, мама подошла ко мне и тихо сказала:

— Синее больше не делаем. Поняла?

Я кивнула. Было обидно. По-детски обидно: я же красиво сделала. Но я понимала — это безопасность.

Чтобы не расплакаться, я уткнулась в глину и начала мять её сильнее, чем надо. Глина липла к пальцам, и это помогало: занятые руки — тихая голова.

Через пару дней пришла другая соседка — та, что у колодца говорила расти спокойная. Её звали тётка Вела. Она была молчаливая, с узкими глазами, и говорила редко, но по делу.

Она принесла корзинку яиц.

— Это вам, — сказала она маме. — За Рика. Он уже лучше.

Мама взяла яйца, кивнула.

— Спасибо. Как рука?

— Шевелит, — ответила тётка Вела. И вдруг посмотрела на меня. — Это ты лепишь?

Я замерла.

Мама напряглась, но не перебила.

Я подняла глаза и сказала самым обычным, детским тоном:

— Я. Немножко.

Тётка Вела кивнула, как будто отмечала факт.