Линна: Новая жизнь

Глава 16. Закваска, тряпки и не высовывайся

Миску для тётки Велы я делала два дня — не потому что она была сложной, а потому что мама заставила меня сушить её медленно, как положено. Я злилась, как злятся дети: хочется сейчас, а надо ждать.

— Если треснет — переделывать будешь, — напоминала мама.

— Я и так переделаю, — бурчала я.

— Вот ты не бурчи, — отвечала мама.

Папа обжёг миску вечером, когда вернулся с рынка. Я сидела на лавке и слушала, как в мастерской гудит огонь, как потрескивают дрова. Мне хотелось заглянуть, но папа сказал:

— Не суйся. Горн — не игрушка.

Я послушалась. На удивление легко: после пореза и слухов мне самой не хотелось лишнего внимания.

На следующий день миска была готова — крепкая, тёплого коричневого цвета, без полосок и красоты. Крышка села плотно, ухо получилось удобным. Я проверила десять раз, как будто это экзамен.

Мама завернула миску в чистую ткань и сказала:

— Пойдём. Отнесём и всё. Быстро.

Мне хотелось идти одной, как взрослой, но тело Линны не хотело. Оно хотело держаться за мамину руку и чтобы мама была рядом, если кто-то посмотрит не так.

Мы дошли до дома тётки Велы. Там пахло кислым тестом и дымом. На крыльце сушились пучки лука, под навесом стояла бочка.

Тётка Вела открыла дверь, увидела нас и кивнула — без улыбки, но и без колкости.

— Принесли? — спросила она.

Мама молча протянула свёрток.

Тётка Вела развернула ткань, взяла миску, постучала ногтем по краю, как будто проверяла, не пустая ли. Потом открыла крышку, закрыла, снова открыла.

— Держится, — сказала она наконец. И посмотрела на меня. — Ты делала?

Я замерла. Мама напряглась.

Я сказала так, как мы договорились:

— Я. Немножко. Папа обжигал.

Тётка Вела кивнула и, к моему удивлению, ответила просто:

— Руки у тебя хорошие.

Это было не необычная, не страшная. Просто хорошие руки. И от этого у меня внутри потеплело.

Она поставила миску на стол, взяла из корзины кусок ткани — плотный, чистый, сероватый — и протянула маме.

— Это вам. На тряпки. И ещё… — она достала маленький мешочек. — Соль. Немного. У вас после Рика, говорят, ушло.

Мама хотела отказаться — я видела по её лицу. Но тётка Вела сказала:

— Не отказывайся. Ты мне сына спасла. Я не люблю долги.

Мама кивнула.

— Спасибо, Вела.

Мы вышли, и уже на улице мама выдохнула, будто держала воздух всё время в доме.

— Вот так и надо, — сказала она тихо. — Без разговоров. Без показухи.

Я кивнула. И вдруг спросила — осторожно:

— Мам, а почему Вела не… не как Нара?

Мама усмехнулась.

— Потому что Вела работает. Ей некогда языком чесать. Ей надо, чтобы хлеб поднялся, а не чтобы слухи поднялись.

Я хихикнула. Это было смешно — и по-маминому.

На обратном пути мы встретили у колодца двух женщин. Они замолчали, как только нас увидели. Я почувствовала, как тело Линны сразу напряглось: плечи поднялись, ладони вспотели.

Одна из женщин — незнакомая — сказала громче, чем нужно:

— Это та самая?

Та сама” — как клей. Липнет.

Мама не остановилась, не повернула головы. Просто шла дальше, держа меня за руку крепче.

Я тоже шла. И вдруг поняла: мне хочется сделать вид, что я ничего не слышу. Не потому что я сильная, а потому что я устала бояться каждый шёпот.

Но сердце всё равно колотилось.

Дома мама сразу занялась тряпками, которые дала Вела: разрезала на полосы, сложила в отдельный ящик.

— Это будет для ран, — сказала она. — А это — для кухни. И не путать.

— Торен будет путать, — сказала я.

— Торен будет получать по лбу, — спокойно ответила мама.

Торен, услышав своё имя, выглянул из сеней:

— Я не путаю!

— Ты вчера вытирал сапоги кухонной, — сказала мама.

— Это была не кухонная, — возмутился Торен.

— Была, — отрезала мама.

Я прыснула. Торен надулся и ушёл, громко топая — чтобы все знали, что он обиделся.

Я помогала маме складывать тряпки, и это было такое обычное дело, что я почти перестала думать о колодце.

Почти.

Потому что вечером пришёл папа и сказал:

— На рынке слышал. Про Рика уже в соседней деревне знают.

Мама замерла с тряпкой в руках.

— Быстро, — сказала она глухо.

Папа кивнул.

— И ещё… — он посмотрел на меня. — Там один мужик сказал: У Эйдэров девка с руками. Её бы в город, к храму. Там таких любят.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

Мама резко сказала:

— Не любят. Используют.

Папа молча согласился.

Я сидела на лавке и пыталась не показать, как меня трясёт. Тело Линны хотело спрятаться под стол. Взрослая часть понимала: в город — это не завтра. Но мысль уже поселилась, как заноза.

Мама подошла ко мне, присела рядом и сказала тихо, но жёстко:

— Слушай меня. Если кто-то чужой спросит, что ты умеешь — ты говоришь: леплю. Всё. Никаких придумал”. Никаких я знаю. Поняла?

Я кивнула.

— И ещё, — добавила мама. — Не высовывайся.

Слова были простые. Но я услышала в них не запрет. Я услышала страх матери, которая защищает ребёнка.

И тело Линны, которое так хотело быть ребёнком, вдруг захотело сделать то, что делают дети, когда им страшно: попросить обещание.

— Мам… — тихо сказала я. — Ты меня не отдашь?

Мама замерла. Потом обняла меня крепко, до боли.

— Не отдам, — сказала она. — Никому.

Папа подошёл и положил ладонь мне на голову — тяжёлую, тёплую.

— И я не отдам, — сказал он коротко.

Я закрыла глаза и выдохнула.