Линна: Новая жизнь

Глава 17. Ярмарочный день

Интересное началось с того, что Торен с утра влетел в дом и объявил так, будто лично созвал короля:

— Ярмарка!

Мама даже не сразу подняла голову от теста.

— Какая ещё ярмарка? — спросила она устало.

— Осенняя! — Торен сиял. — На перекрёстке, у старого дуба! Папа вчера слышал, что торговцы уже ставят шатры. Там будут сладости. И ножи. И… и флейта!

Папа, который застёгивал ремень, хмыкнул:

— Флейта у тебя в голове. Там будет ярмарка, да. Раз в месяц приезжают.

Я замерла. Ярмарка — это люди. Толпа. Чужие глаза. После тётки Нары это звучало как “опасно”.

И одновременно — как шанс. Увидеть мир. Не через окно. Не через соседский забор. Увидеть, как тут живут, что продают, чем лечат, какие ткани, какие травы, какие инструменты.

Тело Линны хотело другого: сладость. Шум. Игрушку. Быть как все дети.

Мама посмотрела на меня внимательно, будто услышала обе мои мысли сразу.

— Если пойдём, — сказала она, — то только вместе. И ты от меня не отходишь. Поняла?

Я кивнула слишком быстро.

— Поняла.

Папа взял кошель, мама — корзину. Торен прыгал вокруг, как щенок.

— А я? А мне? А можно? — тараторил он.

— Можно сынок, — отрезала мама. — Но если начнёшь бегать — привяжу к себе верёвкой.

Торен сделал вид, что ужаснулся, но тут же улыбнулся: мама шутит — значит, настроение не совсем плохое.

Мы пошли по дороге к перекрёстку. Солнце было низкое, воздух пах дымом и влажной травой. По пути к нам присоединились соседи — пара женщин, старик с палкой, двое мальчишек. Они смотрели на меня — кто мельком, кто дольше, — но вслух никто ничего не говорил. И это было даже хуже: молчание всегда оставляет место для фантазии.

Я держалась за мамину ладонь. Крепко. Не потому что я маленькая, а потому что в толпе легко потеряться — и физически, и иначе.

Перекрёсток оказался настоящим шумом.

Шатры из грубой ткани, привязанные к кольям. Дым от жаровен. Запах жареного теста, кислого пива, конского пота. Люди говорили громко, смеялись, спорили. Кто-то играл на свирели — не флейта, но Торен был прав: музыка была.

Тело Линны сразу ожило. Ноги сами хотели бежать. Глаза разбегались.

— Смотри! — Торен дёрнул меня за рукав и показал на лавку, где продавали деревянные свистульки.

— Только глазами, — предупредила мама.

Папа ушёл к торговцу железом — смотреть гвозди и ножи. Мама потянула нас к ряду с тканями и солью.

Я шла и пыталась не пялиться слишком взросло. Но взгляд всё равно цеплялся за детали: у кого руки грязные, у кого повязка на пальце, кто кашляет, кто бледный. Профессиональная привычка — проклятие.

И тут я увидела то, что заставило меня остановиться.

У одного шатра сидел мужчина и держался за щёку. Лицо перекошено, глаза слезятся. Рядом стояла женщина и спорила с торговцем, который раскладывал маленькие пузырьки и мешочки.

— Это зубной червь, — уверенно говорил торговец. — Надо дымом выкурить. Вот порошок. Десять медяков.

Мужчина застонал.

Я почувствовала, как во мне поднимается знакомое: злость врача на шарлатана. Но я была в теле ребёнка. И рядом мама. И толпа.

Я не могла вмешаться как хирург. Но тело Линны вдруг захотело сделать по-своему: подойти, сказать что-то дерзкое, как делают дети, когда видят несправедливость.

Я шагнула — и мама тут же сжала мою руку.

— Не лезь, — сказала она тихо, не глядя на меня. — Слышишь?

Я замерла. Внутри всё кипело.

— Но ему больно, — прошептала я.

— Я знаю, — ответила мама так же тихо. — Но ты не лекарь на ярмарке. Ты ребёнок.

Слова были правильные. Но они не успокаивали.

И тут рядом раздался голос, от которого у меня по спине пробежал холодок:

— О, это та девчонка?

Я повернула голову — и увидела тётку Нару. Конечно. Где толпа — там она.

Она стояла рядом с какой-то женщиной в хорошей накидке, не деревенской. Женщина была высокая, с аккуратной причёской, и на шее у неё висел медный знак — круг с семью лучами. Храмовый.

Мама побледнела.

— Нара, — сказала она сквозь зубы, — ты что делаешь?

Тётка Нара улыбнулась широко, довольная собой.

— Да вот, — сказала она громко. — Госпожа смотрительница спрашивала, правда ли у нас девка… с руками. Я и сказала: правда! Чего скрывать-то?

Смотрительница. Храм. Вот оно. Люди, которые понимают.

Женщина со знаком посмотрела на меня — не как соседка, не как любопытная. Как будто оценивает товар. Или ученика. Или проблему.

— Линна Эйдэр? — спросила она ровно.

Я застыла. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Мама сделала шаг вперёд, закрывая меня собой.

— Она больная была, — сказала мама. — Ей нельзя разговоров.

Смотрительница чуть наклонила голову.

— Я не для разговоров, — сказала она. — Я для порядка. Слухи о необычном даре — это не только сплетни. Это безопасность общины. И самой девочки.

Мама сжала кулаки.

— У нас нет денег на город, — сказала она глухо. — И мы никуда не поедем.

Смотрительница посмотрела на маму чуть мягче.

— Деньги — не главное. Главное — чтобы дар не вышел из-под контроля. — Она снова посмотрела на меня. — Девочка умеет лепить? Делает посуду?

Мама молчала.

Я почувствовала, как тело Линны хочет спрятаться, а взрослая часть — кричит: не говори лишнего.

И всё же я сказала — самым простым, детским голосом:

— Я леплю. Мисочки.

Смотрительница кивнула, будто это подтверждало её догадку.

— Земляной отклик, — произнесла она тихо. — Не редкость… но и не игрушка.

Я не поняла половины слов, но тон поняла: она уже решила, что знает обо мне больше, чем я сама.

Смотрительница достала из сумки маленький гладкий камешек — белый, как соль.

— Подержи, — сказала она. — Не бойся. Это безопасно.

Мама резко сказала:

— Нет.

Смотрительница подняла бровь.

— Ты отказываешься от проверки храма? — спросила она. И в этом вопросе прозвучало то, от чего у меня сжался живот: власть.