Линна: Новая жизнь

Глава 18. Не трогай мою маму

Вечером после ярмарки в доме стояла такая тишина, что даже Торен не решался громко дышать. Папа точил нож — медленно, размеренно, как будто звук камня о металл мог сточить и тревогу. Мама перебирала травы, но делала это механически: руки работали, а глаза смотрели в одну точку.

Я сидела на полу с куклой и пыталась играть. Тело Линны хотело спрятаться в игру, как в домик под столом. Но игра не клеилась. Кукла была куклой, а завтра к нам придёт храмовая смотрительница.

Нара, конечно, не могла удержаться и тоже пришла — под вечер, случайно, с корзинкой яблок, как будто это могло сделать её доброй.

Её голос я услышала ещё до того, как она вошла:

— Мэйра-а! Да вы чего дверь на щеколду? Я ж своя!

Папа поднял голову. Мама медленно встала и пошла в сени. Я поднялась следом — тихо, босиком, чтобы не стучать.

В сенях Нара уже стояла, не дожидаясь приглашения, и улыбалась так, будто принесла праздник.

— Вот, — сказала она, протягивая яблоки. — Детке. После жара полезно. И… — она наклонилась к маме, понизив голос, но не настолько, чтобы я не услышала, — я ж вам добро сделала. Теперь храм возьмёт под крыло. Не пропадёте.

Мама взяла корзинку двумя пальцами, как что-то грязное.

— Нара, — сказала она очень спокойно, — ты сегодня на ярмарке не добро сделала. Ты нас подставила.

Нара всплеснула руками:

— Ой, да брось! Подставила… Да вас бы всё равно нашли. Я ж вижу, как оно идёт. А так — по-человечески. Смотрительница приличная, не зверь.

— Ты не имела права, — сказала мама.

И тут Нара сделала то, что делала всегда: повернула разговор так, будто виноваты другие.

— А чего вы прячете? — повысила она голос. — Если дар есть — его надо показывать! Это ж не кража! Это ж… благословение!

Слово показывать ударило меня в живот. Мама побледнела.

— Уходи, — сказала мама тихо.Нара усмехнулась:

— Да куда я уйду? Я ж соседка. Я ж…

И в этот момент во мне что-то щёлкнуло.

Не я хирург. Не я взрослая. А чистое детское: не трогай мою маму.

Я шагнула вперёд, встала рядом с мамой — маленькая, но прямо. Подняла подбородок так, как делают дети, когда решают быть страшными.

— Тётя Нара, — сказала я громко, чётко, чтобы папа и Торен услышали, — вы врёте.

В сенях стало тихо.

Нара моргнула.

— Чего?

Я почувствовала, как сердце колотится, а ладони мокрые. Тело Линны дрожало, но не от страха — от злости. Детской, горячей.

— Вы сказали, что вы добро сделали, — продолжила я, стараясь говорить простыми словами. — А вы сделали так, чтобы на нас смотрели. Чтобы на маму тыкали пальцем. Это не добро.

Нара открыла рот, но я не дала ей вставить слово — как ребёнок, который наконец нашёл, что сказать, и боится потерять смелость.

— И ещё, — сказала я и показала пальцем на яблоки, — вы принесли яблоки не потому что вы добрая. А потому что вы хотите, чтобы мама молчала. Чтобы мама сказала спасибо.

Нара побледнела. По-настоящему. Потому что это было слишком точное попадание — даже если я сказала это детскими словами.

— Ты… — выдавила она. — Ты что несёшь, девка?

Папа появился в сенях — тихо, но так, что стало ясно: он всё слышал. Встал за моей спиной. Его молчание было хуже угроз.

Нара попыталась улыбнуться:

— Ранн, да ты чего? Я ж…

Папа сказал спокойно:

— Нара, уходи.

Она посмотрела на него, потом на маму, потом на меня. И вдруг попыталась уколоть последним:

— Ой, да ладно вам. Девка-то у вас… язык острый. Не по-детски.

И вот тут я сделала то, что окончательно её сбило.

Я посмотрела на неё снизу вверх и сказала самым простым, самым детским тоном — без умности, без подкола, просто как факт:

— Мне пять. Я могу говорить, как хочу. А вы взрослая. Вы должны молчать, когда вас просят.

Это было настолько по-детски нагло, что Торен за моей спиной тихо фыркнул.

Нара дёрнулась, как будто её ударили. Она поняла: спорить с ребёнком — значит выглядеть дурой. А спорить при папе — опасно.

— Ладно, — процедила она. — Сами потом прибежите, когда прижмёт.

Папа открыл дверь.

— Выйди, — повторил он. Всё тем же ровным голосом.

Нара вышла. На пороге обернулась, но папа уже закрывал дверь. Щеколда щёлкнула.

В доме стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.

И тут вся моя смелость кончилась.

Ноги вдруг стали ватными. Тело Линны вспомнило, что оно маленькое, и что маленькие после таких слов обычно получают наказание.

Я подняла глаза на маму.

Мама смотрела на меня странно — не сердито, не испуганно. С каким-то новым вниманием.

— Ты… — начала она.

Я пискнула:

— Я не хотела плохо.

И слёзы брызнули сами. Потому что напряжение отпустило, и детское тело не умело держать его внутри.

Мама тут же присела, обняла меня крепко, прижала к себе.

— Тише, — сказала она. — Ты не сделала плохо.

Папа стоял рядом и молчал. Потом тяжело выдохнул и сказал:

— Смелая.

Торен подскочил ко мне сзади и прошептал восторженно:

— Ты её как курицу прогнала!

— Торен! — автоматически сказала мама.

Но в голосе не было злости.

Я всхлипнула и уткнулась маме в плечо.

— Я испугалась, — призналась я. — Она… она на тебя кричала.

Мама погладила меня по волосам.

— Я тоже испугалась, — сказала она. — Но теперь… теперь она к нам не полезет так просто.

Папа добавил:

— Полезет — я ей язык укорочу. Не бойся.

Я вздрогнула. Не от угрозы, а от того, что он сказал это спокойно. Здесь так говорят. Здесь так защищают.

Мама поднялась и посмотрела на папу.

— Завтра, — сказала она.

Папа кивнул.

— Завтра.

И только тогда я вспомнила, что завтра к нам придёт смотрительница. И что Нара — это была мелочь. Шумная, но мелочь.

Я вытерла слёзы рукавом и спросила, уже тихо:

— Мам… а если храм скажет, что я должна… уехать?