Линна: Новая жизнь

Глава 23. Пол на весь дом

После моего квадрата у кровати жизнь стала… неудобной в одном месте и удобной в другом.

Удобной — потому что плитку можно было протереть мокрой тряпкой, и она становилась чистой сразу, без этого вечного пыль в щелях. Мне нравилось вставать босыми ногами на гладкое и прохладное, как на камень у ручья, только без грязи.

Неудобной — потому что теперь я видела разницу.

Я выходила из своей комнаты на деревянные доски, и они казались мне… рыхлыми. Не плохими, нет. Просто — вечной ловушкой для песка, крошек и всего, что приносится с улицы. И чем больше мама старалась держать порядок, тем больше было видно, как пол сам портит её старания.

Однажды утром мама подметала, ворчала на Торена, который опять притащил стружку из мастерской, и сказала устало:

— Хоть мети, хоть не мети — всё равно под ногами хрустит.

Я сидела на лавке, болтала ногами и вдруг поняла: вот он, момент. Не я придумала, не я лучше знаю. Мама сама сказала, что ей плохо.

Тело Линны захотело сделать это по-детски: подскочить и заявить давайте плитку! Но я вспомнила, что взрослые пугаются резких умных идей от маленькой.

Я выбрала другой способ — жалобный.

— Мам, — протянула я, — а можно… чтобы пол не хрустел?

Мама посмотрела на меня, потом на веник.

— А как ты хочешь? — спросила она, явно ожидая коврик.

Я показала на свою комнату.

— Как у меня, — сказала я. — Там не хрустит. И мыть можно. И… красиво.

Мама вздохнула, как будто я попросила лошадь, а не пол.

— Линна, это дорого. Дрова на обжиг, глина, время… — она замолчала и добавила честно: — И грязи будет больше, пока делаем.

Папа, который как раз вошёл, услышав разговор, поставил на стол мешочек с гвоздями и сказал:

— Не дорого. Долго.

Мама посмотрела на него.

— Ранн, ты серьёзно?

Папа пожал плечами.

— Если делать — то не сразу весь дом. Начать с входа. Там самая грязь.

Вот! Вход. Это было умно и по-домашнему. Я почувствовала, как у меня внутри подпрыгнула радость, но я удержалась, чтобы не запищать.

— Давайте с порога! — выпалила я всё-таки.

Мама подняла бровь.

— Вот ты и выдала, — сказала она, но без злости.

Я сделала самое детское, что могла: состроила невинное лицо.

— Я просто… хочу, чтобы у нас было красиво.

Папа хмыкнул:

— Красиво ей. Ну ладно. Порог — можно.

Мама ещё колебалась. Я видела по её лицу: она боится не работы, а того, что люди заметят. Плитка — это видно. Это не как у всех.

И тут я вспомнила то, что работало лучше всего: не мы умнее, а нам так удобнее.

— Мам, — сказала я тихо, — ты же сама ругалась, что грязь в дом тащим. А если плитка у порога… ты меньше ругаться будешь.

Торен, который пил молоко, подавился от смеха.

— Ой, да! — прохрипел он. — Мама меньше ругаться будет — это чудо!

— Торен, — сказала мама тем самым голосом, — хочешь проверить, как метла летает?

Торен замолчал, но улыбку не спрятал.

Мама посмотрела на папу.

— Если делать у порога, — сказала она, — то надо, чтобы не скользко. И чтобы не холодно зимой.

Папа кивнул.

— Сделаем плитку шероховатую. Не гладкую, как у Линны. И можно коврик сверху. А под плитку — песок, чтоб не гуляло.

Я сидела и слушала их, и внутри у меня расправлялось что-то тёплое: они обсуждали это как семейное дело. Не как странность девочки. Не как дар. Как ремонт.

— И ещё, — сказала мама, будто сдаваясь, — у печи тоже надо. Там всегда песок и зола.

Папа посмотрел на неё.

— У печи — тоже можно. Но сначала порог.

Я кивнула так энергично, что у меня волосы упали на глаза.

— Я слеплю! — сказала я.

Папа поднял палец.

— Ты слепишь. Я обожгу. Торен будет таскать песок. А мама — следить, чтобы ты не развела свинарник.

— Я не свинарник! — возмутилась я.

— Свинарник, — хором сказали папа и Торен.

Мама не удержалась и улыбнулась.

Мы начали в тот же день, потому что папа был из тех, кто если сказал делаем, то делает, иначе мысль осядет и сгниёт.

Папа вынес из сеней старые доски, выровнял место у порога, где всегда собиралась грязь. Торен таскал песок в ведёрке и ворчал, что это работа для осла.

— Для осла — это носить тебя, — сказал папа, и Торен заткнулся.

Я лепила плитку не квадратами, а прямоугольниками — папа сказал, так меньше резать по месту. Мы решили сделать рисунок простой: не цветной, чтобы не бросалось в глаза, но с фактурой — чтобы не скользило.

Я делала на каждой плитке насечки палочкой — полоски, крестики, точки. Это было почти как игра: какая будет следующая.

Мама наблюдала и вдруг сказала:

— Сделай мне одну с цветочком.

Я замерла.

— Цветочек? — переспросила я.

Мама отвела взгляд, как будто ей неловко просить.

— Ну… маленький. Чтобы я знала, где ставить ведро, когда мою.

Это было так по-маминому — чтобы удобно, а на самом деле хочу красивое.

— Сделаю! — сказала я тихо, очень серьёзно.

Папа хмыкнул, но ничего не сказал. Только отвернулся, чтобы никто не увидел, что ему приятно.

К вечеру у нас была стопка плиток для порога. Папа сказал, что обжигать будет завтра, а укладывать — когда всё высохнет как следует.

Я стояла у двери, смотрела на разобранный кусок пола и вдруг почувствовала детскую гордость: мы меняем дом. Не магией. Руками.

И ещё я почувствовала другое — взрослое, тихое: если мы сделаем плитку у порога и у печи, мама будет меньше уставать. Меньше стирать. Меньше ругаться. Меньше бояться грязи, которая приносит болезни.

Но я не сказала этого вслух. Потому что это звучало бы слишком взросло.

Я просто сказала:

— У нас будет красивый дом.

Мама поправила мне волосы и ответила:

— У нас будет удобный дом. А красивый — приложится.

И впервые за долгое время я поверила ей полностью.