Линна: Новая жизнь

Глава 24. Порог, который всё меняет

Плитки для порога сушились два дня. Я ходила вокруг них кругами, как кот вокруг миски: хотелось трогать, проверять, переставлять. Папа каждый раз отгонял:

— Не дыши на них. Влага в руках — и поведёт.

— Я не дышу! — возмущалась я.

— Дышишь, — спокойно отвечал папа.

Мама добавляла:

— И не бегай рядом. Пыль сядет.

Торен, конечно, бегал. Специально. Один раз я кинулась на него с тряпкой, он увернулся, и мы оба чуть не рухнули прямо на сушащуюся плитку. Мама поймала меня за шиворот в последний момент.

— Всё, — сказала она ледяным голосом. — Торен — в сенцы. Линна — на лавку. Оба. Сейчас.

Мы послушно сели, как наказанные.

Папа посмотрел на нас и буркнул:

— Два гуся.

— Три, — поправил Торен.

— Ты — гусь с хвостом, — ответила я.

Торен показал язык. Мама сделала вид, что не видит, но уголки губ у неё дрогнули.

Обжиг папа делал вечером, когда стемнело и дела по двору закончились. Горн у него был маленький, но горячий. Он не пускал нас близко, поэтому мы с мамой сидели у двери мастерской и слушали, как внутри трещит огонь и как меняется звук — сначала влажный, потом сухой.

— Почему ты так слушаешь? — спросила мама.

Я пожала плечами.

— Мне кажется, плитка разговаривает, — вырвалось у меня.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Не говори так при чужих, — сказала она тихо.

Я кивнула. Я уже знала: некоторые слова в этом доме лучше держать внутри.

Когда папа вынес первую плитку щипцами и положил остывать на песок, она была тёмная, почти коричневая. Я испугалась:

— Она сгорела?

Папа фыркнул:

— Остывает — посветлеет. Глина всегда пугает тех, кто её не знает.

Я молча смотрела, как плитки остывают и правда становятся рыжими. И чувствовала странное удовлетворение: это не чудо. Это ремесло.

Укладку мы делали утром.

Папа снял у порога доски, выровнял основание. Торен таскал песок и ворчал, что его используют как телегу. Мама стояла рядом с веником, как надзиратель: если кто-то наступит на мокрое — получит по лбу словом.

Я подавала плитки по одной. Папа укладывал, постукивал деревянным молотком, выравнивал.

— Не качается, — бормотал он себе под нос. — Вот так… ещё… хорошо.

Когда дошли до моей плитки с цветочком, мама вдруг сказала:

— Стой. Эту — сюда.

— Куда? — спросил папа.

Мама указала место у стены, где обычно ставили ведро и таз.

— Тут. Мне так удобно.

Папа пожал плечами и положил туда. Цветочек оказался почти незаметным — просто выдавленный узор, не яркий. Но мама посмотрела на него так, будто это маленькая тайна.

Через пару часов порог был готов: прямоугольник плитки от двери до лавки, где обычно снимали обувь. Не весь дом — кусок. Но именно тот кусок, который каждый день видел грязь.

Папа встал, выпрямил спину и сказал:

— Всё. Теперь посмотрим, как вы будете жить.

Мама первая сняла обувь, шагнула на плитку и замерла.

— Холодная, — сказала она, но в голосе не было жалобы.

— Коврик положим, — ответил папа.

Мама кивнула, потом провела ладонью по насечкам и вдруг улыбнулась:

— Не скользит.

Я тоже сняла обувь и встала рядом. Плитка под ногами была шершавой, приятной. И главное — чистой.

Торен тут же сделал вид, что он проверяет прочность, и начал топать.

— Торен! — одновременно сказали мама и я.

Папа добавил:

— Топай на улице.

Торен обиженно ушёл, но через минуту вернулся с куском коры.

— А это чтоб обувь ставить! — заявил он и положил кору на край плитки, как подставку.

Мама посмотрела на кору, на Торена, на плитку… и вдруг не стала ругаться.

— Ладно, — сказала она. — Только меняй, когда сгниёт, ты умничка.

Торен расплылся: его идею приняли.

Первый же день показал, что порог действительно меняет всё.

Мама вечером подмела — и грязи было меньше. Не потому что мы стали аккуратнее нет, а потому что грязь не забивалась в щели. Она оставалась на плитке, её можно было собрать одним движением.

— Я меньше устала, — сказала мама неожиданно, когда мы ужинали.

Папа поднял на неё глаза.

— От чего?

— От пола, — сказала мама, как будто это было смешно. — Пол меня утомлял.

Папа хмыкнул:

— Полы вообще наглые. Всегда требуют внимания.

Я сидела и молчала, но внутри у меня было чувство маленькой победы. Не над миром — над бытом.

И тут, как всегда, пришло но.

Вечером заглянула тётка Вела — принесла кружку закваски в моей миске, чтобы попробовали, как получилось.

Она вошла, сняла обувь… и замерла на пороге.

— Это что? — спросила она, глядя вниз.

Мама напряглась. Папа тоже.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось: вот оно, внимание. Вот оно, заметили.

Но тётка Вела не улыбалась, не шепталась. Она просто смотрела, оценивая.

— Плитка, — сказала мама ровно. — Чтобы грязь не таскать.

Вела присела, провела пальцем по насечкам.

— Умно, — сказала она. — И не скользко.

Папа буркнул:

— Я делал.

Вела посмотрела на него.

— Сделаешь мне так же — заплачу, — сказала она просто.

Мама открыла рот… и закрыла. Потому что мы не продаём — это одно, а человек просит полезное — другое. И деньги семье нужны.

Папа молчал. Потом сказал:

— Посмотрим. Не быстро.

— Не быстро — не страшно, — ответила Вела. — Главное — сделаешь.

Она поставила закваску на стол и ушла, как будто только за этим и приходила.

Когда дверь закрылась, мама посмотрела на папу.

— Вот и всё, — сказала она тихо. — Теперь это увидят.

Папа не спорил. Он просто сел и потёр переносицу — так, как делал, когда думал.

— Увидят, — согласился он. — Но это не дар. Это пол. Пол никого не пугает.

Мама посмотрела на меня.

— Пугает, когда у людей нет объяснения, — сказала она. — А тут объяснение есть: Ранн мастер, Линна лепит, мы хотим чисто.