Линна: Новая жизнь

Глава 27. Первая продажа до ярмарки

До ярмарки оставалось почти три недели, а дом уже жил как перед праздником: всё время что-то сохло, что-то красилось, что-то лежало не трогать, и мама ходила по дому с таким лицом, будто охраняла не посуду, а королевскую казну.

Папа сделал правило:

— Каждый вечер — пересчёт. Что готово, что треснуло, что надо переделать.

Торен обожал пересчёт, потому что это звучало важно. Он выкладывал солдатиков в ряд и командовал:

— Гарнизон, стройся!

Мама закатывала глаза, но не ругала. Я видела: ей нравится, что мы заняты игрушками, а не разговорами про храм и учёт.

Я лепила посуду партиями — одинаковую, крепкую. Потом красила: красная печка, тёплое дерево, чёрная копоть, зелёные полоски. Пальцы у меня уставали, и тело Линны начинало капризничать: хотелось бросить и побежать к ручью. Но я терпела — потому что это было моё дело.

И вот однажды днём в дверь постучали.

Не громко, не как храм. Обычный, соседский стук.

Мама открыла — на пороге стояла тётка Вела. С ней была девочка лет семи-восьми, худенькая, с косой, и мальчик помладше, который держался за её юбку. Девочка смотрела в дом так, будто боялась вдохнуть.

— Я к тебе по делу, — сказала Вела маме. — Не про плитку.

Мама насторожилась, но кивнула:

— Заходи.

Вела вошла, сняла обувь на нашей плитке и одобрительно хмыкнула. Потом сказала прямо:

— Слыхала, вы игрушки делаете. Домики.

У меня внутри всё подпрыгнуло. Уже слыхала? Значит, пошло. Но это были не слухи про дар — это были слухи про игрушки. И это было… почти хорошо.

Мама посмотрела на папу. Папа вышел из мастерской, вытер руки.

— Делаем, — сказал он коротко. — К ярмарке.

Вела кивнула и подтолкнула девочку вперёд.

— Это моя племянница, Сивка, — сказала она. — У неё день имени через неделю. Я не хочу ждать ярмарки. Хочу сейчас. Домик-кухню. С печкой.

Девочка подняла глаза на маму, потом на меня. И я увидела в её взгляде то, что знала по себе: хочу так, что страшно попросить.

Мама сразу сказала:

— Мы не обещали никому до ярмарки.

Вела не обиделась. Она просто достала из-за пазухи маленький мешочек и положила на стол.

— Я не прошу в долг, — сказала она. — Тут медяки. И два яйца сверху.

Мама замерла. Папа тоже посмотрел на мешочек.

Деньги в нашем доме были не приятно. Деньги были зима.

Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось: сейчас решат взрослые, а мне хочется, чтобы согласились. Не из-за денег. Из-за девочки.

Я шагнула вперёд и сказала тихо, как ребёнок, но честно:

— У нас есть один готовый.

Мама резко повернулась ко мне:

— Линна.

Я испугалась, но не отступила. Потому что правда была: один домик-кухня уже стоял в мастерской, полностью готовый, для образца. Папа сам говорил, что он лучший — и что его надо беречь для ярмарки.

Папа посмотрел на меня, потом на маму.

— Есть, — подтвердил он.

— Образец.

Вела подняла бровь:

— Вот его и возьму. Ярмарка не убежит, а день имени — раз в год.

Мама сжала губы. Я знала это выражение: она считает риски.

— Если мы отдадим образец, — сказала мама, — нам нечего будет показывать на ярмарке.

Вела пожала плечами:

— Сделаете другой. Вы же умеете.

Папа молчал. Потом сказал:

— Принесу. Посмотрим, сколько дашь.

Он ушёл в мастерскую. Я стояла рядом с Сивкой и вдруг поняла, что мне хочется сделать ей подарок — не товар. Но у меня не было ничего, кроме керамики.

Я быстро подбежала к своей коробочке с мелочами и достала маленькую керамическую мисочку — совсем крошечную, с зелёной точкой. Я делала её для себя, но сейчас… сейчас мне хотелось, чтобы у Сивки было что-то своё внутри домика.

Я вернулась и протянула мисочку девочке.

— Это тебе, — сказала я. — Для каши кукле.

Сивка взяла мисочку так осторожно, будто она могла укусить. Потом улыбнулась — впервые.

— Спасибо, — прошептала она.

Мама увидела мисочку, открыла рот, чтобы сказать Линна, мы же…, но промолчала. Только посмотрела на меня так, будто запомнила.

Папа вернулся с домиком-кухней.

Он действительно был красивый: угол комнаты, печка красная, устье тёмное, пол у печки плиточный, полочка тёплая, как мёд, крючки, маленькое полотенце. И мой котелок стоял у печи, как настоящий.

Сивка ахнула. Не громко — просто воздух у неё в груди остановился.

— Это… мой? — спросила она.

Вела подтолкнула её:

— Скажи как следует.

— Это мой? — повторила Сивка уже увереннее.

Папа кивнул:

— Если тётка заплатит — будет твой.

Вела развязала мешочек, высыпала на стол медяки. Мама быстро пересчитала — пальцы у неё были быстрые, как у аптекаря.

— Хватит, — сказала мама наконец. И добавила: — Яйца оставь.

Вела усмехнулась:

— Яйца — за мисочку. Девка твоя добрая.

Мама хотела возразить, но Вела уже сунула яйца в корзину на лавке.

— Забирай, — сказала мама Сивке. — Только не роняй по дороге.

Сивка прижала домик к себе, как младенца. Мальчик, который был с ними, тут же потянул руку:

— Дай!

Сивка отступила на шаг, защищая.

— Не дам! — сказала она неожиданно грозно.

И я поняла: домик уже работает. Он делает ребёнка счастливым и сильным.

Когда Вела с детьми ушла, в доме повисла тишина — но другая. Не тревожная. Деловая.

Мама посмотрела на деньги на столе.

Потом на папу.

Потом на меня.

— Теперь нам надо сделать новый образец, — сказала она.

Папа кивнул:

— Сделаем.

Торен, который всё это время подглядывал из-за двери, выскочил и закричал:

— Мы продали! Мы богатые!

Мама повернулась к нему:

— Мы не богатые. Мы просто не дураки.Папа добавил:

— И если ты скажешь об этом Наре — будешь спать в сарае.

Торен замолчал так резко, будто ему закрыли рот крышкой.

Я стояла и чувствовала, как у меня внутри всё дрожит — от радости и от страха одновременно.