Линна: Новая жизнь

Глава 29. Гарнизон и настоящая крепость

После каравана для Рика папа сказал то, от чего у Торена глаза стали круглыми:

— Солдатиков будем делать не игрушечных. Будут настоящие.

— Они и так настоящие! — возмутился Торен.

Папа посмотрел на него.

— Настоящие — это когда не ломаются в первый же день и не валяются потом под лавкой, — сказал он. — И когда крепость можно собрать по-разному.

Мне понравилось по-разному. Это было как с домиком-коробом: не просто вещь, а игра, которая меняется.

Папа разложил на верстаке тонкие планки и начал показывать, как будет устроена крепость.

— Стены будут с шипами, — сказал он, вырезая на краю маленькие выступы. — А башни — с пазами. Чтобы вставлялось. Вот так.

Он собрал угол крепости прямо на столе: стена — в башню, стена — в башню. Держалось крепко. Торен попробовал дёрнуть — не развалилось.

— Ого, — выдохнул он. — Это как… как у взрослых!

— У взрослых всё держится, пока дети не трогают, — буркнул папа.

Я стояла рядом и смотрела на детали. Земляной дар тихо откликался на дерево — не так, как на глину, но я чувствовала: сухое, плотное, живое. И мне хотелось потрогать всё руками. Но я держалась: не мешать.

Мама принесла нам корзинку с хлебом и сказала:

— Только не ешьте над деталями. Крошки потом из пазов не выковыряешь.

Торен тут же спрятал кусок хлеба за спину, как будто его поймали на преступлении.

— Я не собирался! — заявил он.

— Собирался, — сказала мама.

Я хихикнула.

Папа сделал солдатиков из дерева — маленьких, но крепких. Он не вырезал лица: сказал, что лица ломаются и лишнее. Зато у каждого был понятный силуэт.

Пехота — широкий щит, короткое копьё.

Лучники — тоньше, с луком-дугой.

Всадники — на лошадке, как маленький брат караванной.

Знаменосец — с флажком.

Торен, конечно, хотел мечи. Папа сказал:

— Мечи тонкие. Сломаешь — будешь реветь. Копьё — крепче.

— Я не реву! — возмутился Торен.

Папа поднял бровь.

— Ревёшь.

Торен замолчал.

Мне дали задание важное: красить щиты. Папа специально оставил щиты гладкими, без выжженных знаков, чтобы мы могли сделать свои.

Я достала наши краски и решила, что у гарнизона будет два отряда, чтобы можно было играть в свои-чужие: щиты красные с жёлтой полосой, и щиты жёлтые с красной полосой.

Не гербы, не чужие знаки — просто цвета. Чтобы никто не сказал, что мы присвоили чей-то род.

Я красила аккуратно, высунув язык, как всегда, когда старалась. Торен сидел рядом и командовал:

— Этот будет главный! Ему полоску толще!

— Полоска всем одинаковая, — сказала я строго.

— Ты командуешь, — буркнул Торен.

— Я художник, — ответила я.

Торен задумался и решил, что художник звучит важнее, чем командуешь.

Папа сказал, что крепость с шипами уже не так просто повторить. Но я хотела ещё что-то — чтобы ребёнок на ярмарке сказал: Мне вот этот, потому что у него...

И я придумала флажки.

Не просто кусок ткани, а маленький керамический наконечник на вершине башни — как камень на шпиле. Он был обожжённый, гладкий, и на нём можно было поставить цветную точку.

Я сделала по одному наконечнику на каждую башню: красный, жёлтый, зелёный, чёрно-серый. Башни сразу стали выглядеть богаче, как настоящие сторожевые.

Папа сначала ворчал:

— Зачем башне бусина?

Но потом сам признал:

— Видно издалека. На ярмарке заметят.

И самое главное: если кто-то скопирует стены, он не скопирует наши наконечники и нашу краску так же быстро.

Когда гарнизон был готов, папа сказал:

— Проверка.

И дал крепость Торену.

Торен собрал её на полу у порога, расставил солдатиков и тут же начал осаду: стучал пальцами по башням, делал ба-бах, пытался штурмовать стену караванной тележкой (потому что это таран).

Мама взвыла:

— Торен! Не на плитке! Ты мне пол поцарапаешь!

— Это война! — крикнул Торен.

Папа поднял палец:

— Война — на улице.

Торен вынес крепость на двор, и мы пошли следом. Там он устроил настоящее представление: лучники стреляют, всадник спасает, знаменосец погибает героически.

Я смотрела и думала: вот зачем мы это делаем. Не ради монет. Ради того, чтобы дети могли играть так, что забывают про всё.

И тут случилось важное: крепость не развалилась.

Башни держались. Стены вставлялись и вынимались. Солдатики падали, но не ломались. Краска на щитах не мазалась.

Папа посмотрел, кивнул.

— Будет продажа, — сказал он.

Мама добавила:

— И будет шум. На ярмарке мальчишки у нас весь стол снесут.

Папа хмыкнул:

— Значит, будем ставить крепость на край, а не посередине.

Я засмеялась.

Вечером, когда мы занесли крепость обратно и разложили детали по мешочкам (мама настояла: каждый набор — в отдельный мешок, иначе потеряете), папа сказал неожиданно тихо:

— Хорошая у нас работа получилась.

Мама посмотрела на него, на меня, на Торена — и ответила:

— Потому что вы делали вместе.

Торен гордо заявил:

— Я тоже делал! Я воевал!

— Ты испытывал, — поправил папа. — Это тоже работа.

Торен расправил плечи так, будто ему выдали медаль.

А я легла спать и думала: ярмарка уже не кажется страшной. Она кажется… сценой, где наш стол будет не про слухи, а про игру.

И это было именно то, чего я хотела с самого начала.