Линна: Новая жизнь

Глава 31. День, когда наш стол стал главным

К полудню ярмарка проснулась окончательно.

Сначала она была как сонный двор: люди шли медленно, переговаривались тихо, выбирали хлеб, соль, ткань. А потом — будто кто-то снял крышку с котла: стало шумно, тесно, громко. Пахло жареным тестом, дымом, мокрой шерстью, яблоками и лошадьми. Музыка свирели то появлялась, то исчезала, как птица в кустах.

Я стояла рядом с нашим столом, держась за мамин рукав, и пыталась не вертеть головой слишком сильно. Тело Линны хотело смотреть на всё: на яркие ленты, на ножи у кузнеца, на бочки с мёдом, на чужих детей, которые бегали и кричали. Но мама с утра сказала: ты сегодня просто ребёнок, и это почему-то значило не делай что хочешь, а не делай глупостей.

Папа поставил стол так, что к нему было удобно подходить с двух сторон. Он не любил, когда его зажимают, и заранее выбрал место рядом с проходом, но не в самой толкучке. Мама накрыла стол тканью, а я уже знала: чистая ткань на ярмарке — это половина успеха. Люди видят чистое и думают: у этих аккуратно. А аккуратное — значит, не обманут.

На столе стояли наши образцы: домик-кухня — открытый, с печкой, плиточками, котелком и полотенцем на крючке домик-короб — приоткрытый, чтобы было видно две комнаты и сундук, караван — тележка, лошадка, мешочки, амфоры, крепость — собранная, с башнями и стенами, солдатики в ряд.

Остальные наборы лежали под столом в корзинах и мешках, аккуратно подписанных мамой узелками разного цвета. Она не писала букв — она делала знаки: красная нитка — домики, жёлтая — караваны, зелёная — гарнизоны. Я это придумала, а мама подхватила, потому что ей понравилось, что можно не путаться.

Первые продажи уже были, и это грело изнутри, как тёплая каша. Но настоящая ярмарка началась, когда к нашему столу подошли дети.

Не один-два. Сразу трое. Потом ещё двое. Потом ещё.

Они притягивались к домику-кухне, как к костру.

— Мам, смотри! — говорила девочка с бантом.

— Это печка! — кричала другая.

— А это что? — спрашивала третья, тыкая пальцем в кувшинчик.

Мама отвечала ровно, как будто всю жизнь торговала игрушками:

— Это печка. Это котелок. Это полочка. Всё крепкое. Можно играть.

Папа не любил лишних слов, но когда мальчишка спросил:

— А оно не развалится?

папа просто взял домик-кухню, поднял на ладони и слегка встряхнул.

Ничего не отвалилось.

— Не развалится, — сказал папа.

Мальчишка уважительно кивнул. Для мальчишек встряхнуть — важнее любых обещаний.

Я стояла и смотрела, как люди тянутся к нашему столу, и внутри у меня росло странное чувство: будто я вижу свою операционную… только наоборот. Там люди приходили в страхе. Здесь — в радости. И мне хотелось, чтобы это длилось.

К нам подошла женщина в хорошей накидке, с аккуратной причёской, и девочка рядом — тихая, очень чистая, с руками, сложенными правильно. Девочка не хватала, не тянулась, только смотрела. Но смотрела так, что было ясно: она хочет.

Женщина сказала маме:

— Это ваша работа?

Мама кивнула.

— Наша.

— Не городская, — уточнила женщина.

Папа напрягся. Мама тоже. Такие вопросы обычно ведут к а откуда умеете.

Мама ответила спокойно:

— Дерево — муж. Глина — дочь. Ткань — я.

Женщина посмотрела на меня внимательно. Я сделала вид, что я занята: поправляю полотенце на крючке в домике. Детское, обычное.

— Сколько стоит домик-короб? — спросила женщина.

Мама назвала цену. Женщина не поморщилась — значит, деньги у неё были.

Девочка наконец сказала тихо:

— Мам, можно?

Женщина кивнула:

— Можно.

И тут девочка сделала неожиданное: она не схватила домик. Она открыла его аккуратно, посмотрела внутрь и… сразу нашла тайник под плиткой. Пальцы у неё были ловкие.

Я замерла. Тайник должен был быть секретом, который находят не сразу.

Девочка подняла плиточку, увидела пустое место и улыбнулась — маленькой улыбкой, как будто ей доверили тайну.

— Там можно прятать, — сказала она.

— Можно, — ответила я тихо, не удержавшись.

Женщина посмотрела на меня снова, но уже иначе: не как на девочку, а как на того, кто придумал.

Мама это заметила и тут же вмешалась:

— Там дети прячут бусины, чтобы не терялись.

Женщина кивнула, достала кошель и заплатила без торга.

Когда они ушли, мама наклонилась ко мне и сказала:

— Молодец, что сказала мало.

Я кивнула и почувствовала, как у меня в груди всё дрожит: не от страха, а от того, что наш секрет работает.

Потом подошли мальчишки — трое, примерно Торенова возраста, и один постарше. Они увидели крепость и сразу забыли про всё.

— Это что, можно трогать? — спросил старший.

Папа посмотрел на маму. Мама кивнула: пусть трогают, иначе не купят.

— Можно, — сказал папа. — Только аккуратно.

И началось.

Сначала они просто собирали: давай так, нет, так, сделаем ворота. Потом один поставил солдатиков и сказал:

— А теперь осада!

Через минуту крепость уже была в бою. Стены переставляли, башни вращали, солдатики падали и вставали. Мальчишки шумели так, что к нашему столу стали подходить другие — посмотреть, что за война.

Это было идеально: наш стол стал не просто местом продажи, а местом игры.

Мама нервничала:

— Они сейчас всё снесут…

Папа буркнул:

— Пусть. Если не сломают — купят.

Я увидела, как один мальчишка потянул башню слишком резко. Сердце у меня ухнуло. Но башня выдержала.

Папа не улыбнулся, но я заметила, как у него чуть расслабились плечи. Его крепость прошла испытание.

К ним подошёл мужчина — отец одного из мальчишек, судя по лицу.

— Сколько? — спросил он коротко.

Мама назвала цену.

Мужчина хотел сказать дорого, но посмотрел на то, как его сын играет, и только махнул рукой:

— Давай.