Линна: Новая жизнь

Глава 32. Любят одинаково, просто по-разному.

Наутро после ярмарки Торен проснулся позже всех — и это уже было событие. Обычно он вскакивал первым, потому что дела и потому что ему всегда казалось, что если он не встанет, мир уйдёт без него.

А сегодня он лежал, уткнувшись носом в одеяло, и делал вид, что не слышит маминого:

— Вставай, соня.

— Я не соня… — пробормотал он, не открывая глаз. — Я… я устал.

Я сидела на своей кровати и смотрела на него с удивлением. Торен редко признавал усталость. Он скорее сказал бы, что ему скучно, чем он устал.

Мама подошла, присела рядом с ним на корточки и накрыла ладонью его макушку.

— Конечно устал, — сказала она спокойно. — Ты вчера весь день людям показывал. Ты молодец.

Торен замер. Я видела: он услышал именно молодец. И это было для него важнее каши.

— Я не… — начал он, но мама перебила:

— Молодец, — повторила она. — И сегодня ты отдыхаешь.

Торен открыл один глаз.

— Совсем? — спросил он подозрительно.

— До обеда, — сказала мама. — Потом поможешь отцу в мастерской. Но без геройства.

Торен тут же оживился:

— Я же не геройствую! Я работаю!

Мама улыбнулась — настоящей улыбкой, не усталой.— Вот и работай. Но сначала поешь.

Папа вошёл в комнату, как всегда, без лишнего шума. Он уже был в рубахе, с ремнём, готовый к делу. Посмотрел на Торена, который всё ещё валялся, и буркнул:

— Полководец, вставай. Крепость сама себя не сделает.

Торен сел резко, как будто его подбросили.

— Я полководец! — радостно сказал он.

Папа хмыкнул:

— Полководец вчера был. Сегодня ты — помощник. Иди умывайся.

Торен вскочил и побежал к умывальнику, по пути чуть не сбив табурет. Мама даже не стала ругаться — только покачала головой.

Я смотрела на это и вдруг поняла: я правда слишком часто замечаю любовь ко мне, потому что мне страшно её потерять. А любовь к Торену — она здесь всегда была. Просто другая.

Торена любят не ах, бедный ребёнок, а наш сын, наш помощник, наш шумный гусь.

И он это чувствует.

После завтрака папа позвал Торена в мастерскую.

— Пойдём, — сказал он. — Будешь учиться колёса делать. Не игрушечные, а нормальные.

Торен застыл, как будто ему сказали ты взрослый.

— Правда? — спросил он.

— Правда, — ответил папа. — Только пальцы не суй куда не надо.

Торен кивнул с таким лицом, будто готов умереть за колёса, и ушёл за папой.

Мама осталась на кухне. Я помогала ей складывать ярмарочные ткани и пересчитывать оставшиеся лоскуты. Она делала это молча, но не тяжело — скорее спокойно, как после хорошей работы.

И тут я услышала, как мама тихо сказала сама себе:

— Слава Истокам, что у нас Торен такой.

Я подняла голову.

— Какой такой?, И почему?— спросила я.

Мама посмотрела на меня и ответила не сразу.

— Потому что он добрый, — сказала она. — И потому что он… держит дом. Не понимая, что держит.

Я нахмурилась.

— Как держит?

Мама вздохнула.

— Когда ты болела, он воду носил и дрова таскал, пока не падал. Он не говорил я люблю. Он делал. Это и есть любовь.

Я задумалась. В моей прежней жизни любовь тоже часто была делом, а не словами. Просто я тогда не умела это видеть.

К обеду я пошла к мастерской — не мешать, просто посмотреть издалека. Дверь была приоткрыта, и я увидела, как папа стоит за спиной Торена и направляет его руки.

Торен держал деревянный круг — заготовку колеса. Руки у него дрожали от напряжения, язык высунут, как у меня, когда я рисую полоски.

Папа говорил не громко, но чётко:

— Не дави. Дай инструменту идти. Вот так. Слушай дерево.

Торен кивнул, старательно повторяя.

— Пап, у меня криво, — сказал он жалобно.

— Криво — исправим, — спокойно ответил папа. — Ты думаешь, я сразу ровно делал? Я тоже криво делал. Только мне некому было сказать исправим.

И вот это было такое редкое папино признание, что я даже задержала дыхание.

Торен тоже задержал. Потом тихо спросил:

— А ты… ты мной гордишься?

Папа замер на секунду. Потом буркнул, как будто ругался:

— Горжусь. Конечно. Только не задирай нос.

Торен расплылся так, что у него уши покраснели.

— Я не задираю! — сказал он. — Я просто… высокий.

Папа фыркнул — почти засмеялся.

Я тихо отошла от двери. Потому что это было их. И потому что мне вдруг стало очень тепло.

Вечером мама устроила разбор ярмарки, но не такой, как у взрослых торговцев. Она просто посадила нас за стол и сказала:

— Что было хорошо? Что было плохо?

Торен тут же начал:

— Хорошо было, когда мальчишки крепость брали! И когда один сказал, что я крутой!

Мама подняла бровь:

— А плохо?

Торен замялся, потом честно сказал:

— Плохо было, когда я устал и начал путать мешки.

Папа кивнул:

— Это не плохо. Это опыт. В следующий раз сделаем узлы разными и для тебя тоже понятно.

И тут папа добавил неожиданно:

— Торен у нас главный показчик. Без него половину бы не продали.

Торен застыл. Потом сказал тихо:

— Правда?

— Правда, — ответил папа.

Мама положила руку Торену на плечо.

— Мы вас обоих любим, — сказала она просто. — И тебя, и Линну. По-разному, потому что вы разные. Но одинаково сильно.

Торен вдруг смутился и буркнул:

— Я знаю.

А потом, чтобы не выглядеть маленьким, добавил:

— Просто… я не люблю, когда вы про Линну говорите, будто она одна важная.

Я замерла. Мне стало стыдно, хотя я ничего не сказала.

Мама посмотрела на него внимательно.

— Спасибо, что сказал, — ответила она. — Ты прав. Мы будем помнить.

Папа кивнул и добавил:

— А ты запомни: если в доме двое детей, дом держится на двоих. Не соревнование. Команда.

Торен расправил плечи:

— Команда!

И тут он посмотрел на меня и протянул руку через стол:

— Мир?