Линна: Новая жизнь

Глава 34. Роды и игла

День начинался спокойно, и от этого особенно страшно было, когда во двор влетела соседская девчонка — запыхавшаяся, белая.

— Тетя Мэйра! Быстро! Ланна рожает! Ребёнок не выходит, и она уже без сил!

Мама не спорила и не задавала лишних вопросов. Схватила мешок с травами и тряпками, крикнула папе:

— Ранн! Телегу!

Папа выскочил из мастерской мгновенно.

Я стояла у навеса с глиной на пальцах и чувствовала, как тело Линны хочет сделать вид, что это не про нас. Роды — это взрослое, страшное, пахнущее кровью и криком.

Но взрослая часть меня уже знала: если не выходит — значит, может быть всё что угодно. И если начнётся кровотечение — времени не будет.

Я быстро сказала маме, стараясь звучать не умно, а просто:

— Возьми кипячёные тряпки. И иглу с ниткой. На всякий.

Мама посмотрела на меня так, будто хотела спросить откуда, но времени не было. Она резко кивнула и крикнула Торену:

— Иглу большую! И нитку льняную! Быстро!

Торен сорвался.

А я… я схватила маленький мешочек чистого и полезла в телегу следом.

— Назад, — резко сказала мама.

Я остановилась, сжала мешочек и выдавила самым детским голосом, какой смогла:

— Я буду только тряпки держать. И свечку.

Папа бросил быстрый взгляд на маму.— Пусть едет, — сказал он. — Сидеть будет тихо. Как мышь.

Мама стиснула губы, но кивнула.

У дома у старой ивы было полно женщин. Муж Ланны ходил кругами, как зверь. Изнутри слышались крики — уже хриплые, вымотанные.

Мама вошла первой. Папа — следом, и меня пропустили только потому, что я проскользнула за маминой спиной и сразу прижалась к стене, чтобы не мешать.

В комнате было жарко и душно. Ланна лежала на кровати, мокрая от пота, лицо серое. Повитуха — старая, усталая — держала её за плечи и повторяла:

— Тужься… тужься…

Мама посмотрела вниз, потом на Ланну, потом снова вниз — и сказала коротко:

— Голова близко. Она устала. Дайте воды. Мужа — вон. И чистые тряпки сюда.

Папа вытащил мужа за дверь, встал у входа и никого лишнего не пустил.

Я подала маме кипячёные тряпки. Руки дрожали, но я держалась.

Мама встала так, чтобы видеть, и сказала Ланне:

— Слушай меня. На моё слово тужься. Между — дыши. Не кричи в горло, силы уйдут.

Ланна кивнула, почти плача.

Схватка пришла. Ланна напряглась.

— Сейчас, — сказала мама. — Тужься. Раз. Два. Три. Стоп. Дыши.

Головка показалась. Мама поддерживала её ладонью, не давая выскочить резко.

— Не тянем! — рявкнула она женщинам, которые уже хотели “помочь руками”.

Головка вышла полностью. Ребёнок ещё не закричал.

Мама быстро проверила шею.

— Пуповина, — сказала она. — Снимаю.

Петля ушла. Она растёрла малыша тёплой тряпкой, наклонила головку чуть вниз, прочистила ротик краем ткани.

И ребёнок наконец закричал — громко, зло, живо.

У меня подкосились ноги от облегчения. Женщины вокруг всхлипнули.

Мама положила ребёнка Ланне на грудь.

— Держи. Живой. Дышит.

Но она сразу же подняла голову и сказала уже другим голосом — сухим, тревожным:

— Теперь послед. И смотрим кровь.

Потому что именно тут часто начинается смерть.

Плацента вышла, но почти сразу Ланна вскрикнула — не от схватки, а от боли внизу. И кровь пошла сильнее, чем должна.

Повитуха побледнела:

— Ох… порвалась…

Мама посмотрела — и её лицо стало каменным.

— Разрыв, — сказала она. — Глубокий.

Я увидела на простыне алое, и у меня в животе всё сжалось. Тело Линны хотело закрыть глаза.

Но мама повернулась ко мне:

— Свечу сюда. И тряпки. Быстро.

Я поднесла свечу ближе, так, чтобы свет падал вниз. Пламя дрожало — от моих дрожащих рук.

Мама резко сказала повитухе:

— Держи ей ноги. И не отпускай тряпку, где давим. Поняла?

Повитуха кивнула, губы у неё тряслись.

Мама посмотрела на столик, где лежали принесённые Тореном игла и нитка. И на секунду замерла. Я видела: она понимает, что сейчас придётся делать то, что в деревне не делают, потому что боятся.

— Мэйра… — прошептала повитуха. — Это же… шить?

— Да, — ответила мама коротко. — Иначе она истечёт.

Она вымыла руки снова, прожгла иглу над огнём, быстро окунула в кипяток. Нитку — тоже. Это не было больничной стерильностью, но это было лучше, чем ничего.

Я стояла рядом и чувствовала, как в груди колотится сердце.

Мама тихо сказала мне, не поднимая глаз:

— Ты молчишь. Ты просто подаёшь. И смотришь на свечу, чтобы не капнуло воском. Поняла?

Я кивнула.

И вот началось.

Мама работала быстро и жёстко. Не красиво — спасательно. Она стягивала края разрыва стежками, как стягивают ткань, чтобы она не расползалась дальше.

Ланна закричала так, что у меня волосы встали дыбом.

— Держи её! — рявкнула мама.

Женщины держали Ланну за плечи, Ланна пыталась вывернуться, но сил уже не было.

Я подавала тряпки, вытирала кровь с маминых пальцев, чтобы она видела. Считала про себя стежки, как будто это могло удержать меня от паники: один… два… три…

Мама завязала узел. Потом ещё один стежок. Потом ещё.

И вдруг кровь стала меньше. Не исчезла, но перестала литься.

Мама выдохнула через зубы.

— Давим, — сказала она. — И живот держим, чтобы сокращалась.

Она положила ладонь на низ живота Ланны и начала массировать — больно, но нужно.

— Терпи, — сказала мама. — Это чтобы матка сжалась и кровь остановилась.

Ланна уже не кричала, только всхлипывала, прижимая ребёнка к груди.

Повитуха смотрела на маму так, будто видела чудо и ужас одновременно.

— Ты… ты умеешь… — прошептала она.

Мама не подняла головы.

— Не болтай, — сказала она. — Воды тёплой. Мёда. И пусть ребёнок сосёт. Сейчас.

Я метнулась к двери, к папе: