Линна: Новая жизнь

Глава 35. После крови

На следующий день мама не дала мне даже подойти к глине.

— Сегодня ты не лепишь, — сказала она с утра таким тоном, что спорить было бессмысленно. — Сегодня ты ешь, спишь и молчишь.

— Я не хочу спать, — буркнула я.

Тело Линны действительно не хотело: оно было взвинченное, как после грозы. Но руки дрожали, и в животе было пусто и холодно — не голод, а отходняк.

Мама поставила передо мной миску каши и сказала:

— Ешь.

Я съела две ложки и поняла, что меня тошнит. Не от каши — от памяти. Стоило закрыть глаза, и я снова видела красное на простыне и слышала крик Ланны.

Я отложила ложку.

Мама сразу заметила.

— Не давись воспоминаниями, — сказала она тихо. — Ешь понемногу. Потом легче станет.

Я подняла на неё глаза.

— А Ланна… она… — я не смогла договорить.

Мама кивнула.

— Жива. Ночью кровь ещё шла, но меньше. Повитуха сидела рядом. Я утром послала Велу — проверит, принесёт тёплого.

Я выдохнула. И тут же внутри поднялось другое — детское, злое:

— Ей было больно.

Мама не стала делать вид, что не понимает.

— Было, — сказала она. — Очень.

Я почувствовала, как глаза начинают гореть. Слёзы подступили неожиданно: не истерика, а тихая, вязкая.

— Почему… почему нельзя было… — я искала слова. — Почему нельзя было сделать так, чтобы не больно?

Мама молчала секунду, потом сказала честно:

— Потому что у нас нет того, что есть в городе. И потому что времени не было. Иногда выбираешь: больно сейчас или смерть потом.

Это было слишком взрослое. И слишком правдивое. Тело Линны не хотело такой правды. Оно хотело сказку.

Я уткнулась лбом в стол, чтобы спрятать глаза.

Мама подошла, погладила меня по затылку.

— Ты не виновата, — сказала она.Я подняла голову резко:

— Я не говорила, что виновата!

Мама кивнула.

— Знаю. Но ты так думаешь.

Я замолчала. Потому что да — где-то глубоко я думала: если бы я была старше, если бы у меня были лекарства, если бы… если бы…

Но если бы не работает. Работает то, что есть.

Папа пришёл с улицы ближе к полудню. Он был мрачный. Не злой — собранный.

Он сел за стол и сказал маме:

— Я поговорил со старостой.

Мама подняла голову.

— Про что?

— Про повитуху, — ответил папа. — И про храм.

У меня внутри всё сжалось. Храм после вчерашнего звучал как опасность.

Папа продолжил:

— Сказал ему так: если у нас в деревне женщины умирают, потому что у нас нет нормальной повитухи и нормальных инструментов, то это не воля Истоков, а тупость. Староста послушал. Не обрадовался, но послушал.

Мама села ровнее.

— И?

Папа вытащил из-за пазухи маленький свёрток ткани и положил на стол.

— Иглы, — сказал он.

Мама развязала. Внутри были две новые иглы — не ржавые, ровные, с нормальным ушком. И маленькая катушка льняной нити.

— Где ты взял? — спросила мама.

— У кузнеца. За деньги, — коротко ответил папа. — Сказал: для шитья кожи. Он не спрашивал.

Мама посмотрела на иглы, потом на папу.

— Ты боишься, что опять?

Папа молчал. Потом сказал:

— Я боюсь, что будет так всегда. Просто мы раньше делали вид, что этого нет.

Мама закрыла глаза на секунду и кивнула.

Я сидела и слушала — и чувствовала странное: папа не говорил мы будем лечить. Он говорил мы будем готовы. Это было по-земному, по-мужски, и от этого — надёжно.

Торен весь день ходил вокруг меня, как будто не знал, можно ли со мной играть. Он видел меня вчера — маленькую, но рядом с кровью и криками. И это его пугало.

Наконец он не выдержал и спросил шёпотом:

— Ты… ты видела ребёнка?

Я кивнула.

Торен сглотнул.

— Он… он живой?

— Живой, — сказала я.

Торен выдохнул так, будто держал воздух с ярмарки.

— А Ланна?

— Живая, — повторила я.

Торен посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Ты смелая.

Я хотела огрызнуться я не смелая, но не смогла. Потому что в его голосе не было зависти. Было уважение. И… страх.

Я тихо ответила:

— Я маленькая. Мне страшно.

Торен моргнул, как будто это было неожиданно: смелые, по его мнению, не признаются.

Потом он сел рядом на лавку и протянул мне деревянного солдатика — одного из новых, ещё не раскрашенных.

— Держи, — сказал он. — Он будет тебя охранять.

Я взяла солдатика. У него не было лица, но он был тёплый от рук Торена.

— Спасибо, — прошептала я.

И вдруг поняла: вот так дети лечат друг друга. Не травами. Не иглами. Тем, что дают охранника из дерева.

Ночью мне снова приснился крик. Я проснулась мокрая, с сердцем в горле, и на секунду не могла понять, где я.

Потом услышала, как мама встаёт — она проснулась от моего дыхания, даже без слова.

Она подошла, села рядом и сказала:

— Снова?

Я кивнула, не находя голоса.

Мама взяла меня на руки — как маленькую — и покачала чуть-чуть, совсем немного.

— Ты не железная, — сказала она тихо. — И не должна быть.

Я уткнулась ей в плечо и наконец заплакала — тихо, без истерики, просто слёзы, которые копились целый день.

Мама не успокаивала не плачь. Она просто была рядом.

Папа тоже проснулся, подошёл, постоял в дверях и сказал негромко:

— Всё хорошо. Ты дома.

И я вдруг поняла: они любят не только когда я полезная. Они любят и когда я слабая.

А утром мама сказала:

— Завтра снова игрушки. Сегодня — просто пережили.

И это было самым правильным планом на свете.