Линна: Новая жизнь

Глава 36.  Дорога в город

Вот так проходили мои будни.

Не как в сказке — где каждый день то дракон, то принц, то замок. А как в жизни: работа, дом, запах хлеба, глина под ногтями, Торен, который шумит с утра до ночи, и мама, которая ворчит, когда мы тащим грязь, но всё равно гладит меня по голове, когда я засыпаю.

Я прижилась… я надеюсь, что прижилась.

Иногда мне казалось, что это не я привыкла, а тело Линны просто перестало сопротивляться. Оно знало, где стоит ведро, где скрипит ступенька, как пахнет наш дом после дождя. Оно хотело играть, хотело смеяться, хотело яблоко и домик для куклы. И я — взрослая душа внутри — всё чаще позволяла ему это.

А воспоминания о прошлом… они будто подстёрлись.

Не исчезли совсем — нет. Иногда ночью мне снился белый свет операционной, и я просыпалась с ощущением, что на руках снова латекс. Иногда я вспоминала голос мамы с Земли — Ты ела? — и от этой фразы внутри становилось пусто. Но лица коллег, фамилии пациентов, номера кабинетов, запахи больницы — всё это стало как будто дальше. Как старое письмо, которое перечитываешь уже не каждый день.

Я порой скучала. Точнее — скучала моя взрослая часть. Она скучала по разговору на равных, по тому, что тебя понимают без объяснений, по привычному миру, где ты знаешь правила.

А здесь правила были другие. Здесь меня любили — но любили как ребёнка. И это было тепло. И иногда — тесно. Потому что внутри меня всё равно жила взрослая, которая помнила, как решают, как отвечают, как держат себя.

Мы делали игрушки.

Домики-кухни и домики-короба, гарнизоны и караваны. Мама научилась шить маленькие одеяльца так быстро, что могла бы кормить этим ремеслом полдеревни. Папа делал тележки и крепости, и даже перестал ворчать так много — ворчал теперь по привычке, а не от злости. Торен был нашим показчиком и испытателем: если он не мог сломать — значит, никто не сломает.

Денег стало больше. Не богатство, нет. Но впервые в доме появился запас, который не уходил весь сразу на муку и соль. У папы в кошеле появилась отдельная завязка — не трогать. Мама стала покупать ткань не только по нужде, но и чтобы было. А я начала понимать, что деньги — это не просто монеты. Это возможность не бояться каждого холодного дня.

И вот однажды папа сказал за ужином:

— Я поеду в город.

Слова упали на стол, как камень.

Мама подняла глаза.

— Зачем? — спросила она сразу.

— Железо, — коротко ответил папа. — Петли, гвозди, ножовка. И… — он замялся на секунду, — хочу посмотреть, что там с нашими игрушками. Может, там лавка возьмёт. Или трактир.

Мама напряглась.

— В город — это люди. Это вопросы.

— Я один еду, — сказал папа. — Язык у меня короткий. Справлюсь.

Торен тут же оживился:

— Возьми меня!

— Нет, — отрезала мама.

Торен надулся, но спорить не стал. Он уже знал: нет мамы иногда твёрже дерева.

Я сидела молча, но внутри у меня всё дрожало.

Город.

Я видела его только из рассказов и из того, что привозил папа: кувшин с красивой полоской, железные иглы, соль в плотном мешочке. Город был как обещание: там больше людей, больше вещей, больше возможностей — и больше опасностей.

И мне захотелось поехать так сильно, что это было почти больно.

Не потому что надо. А потому что я устала жить в одном круге: дом — двор — ручей — ярмарка. Я хотела увидеть, какой этот мир дальше нашего забора. Хотела увидеть улицы, лавки, храм, школу целительства — хотя бы издалека. Хотела понять, где я живу на самом деле.

Я подняла голову и сказала, стараясь звучать как ребёнок, а не как взрослая, которая строит планы:

— Пап… возьми меня.

Мама резко повернулась ко мне:

— Линна.

Я почувствовала, как в животе сжимается страх — сейчас скажут нет, и это будет конец.

— Я буду тихо, — быстро добавила я. — Я не буду разговаривать. Я хочу… посмотреть. Один раз.

Папа молчал. Долго. Я видела, как он взвешивает: дорога, толпа, чужие глаза, храмовая метка на полке, Нара, которая может шепнуть вот она.

Мама сказала тихо, но жёстко:

— Ранн, она маленькая. В городе всякое.

Папа посмотрел на маму, потом на меня.

— Ты правда хочешь? — спросил он.

Я кивнула так сильно, что волосы упали на глаза.

— Правда.

Папа вздохнул.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Возьму. Но слушаешься с первого слова. И всё время держишься за меня или за ремень. Поняла?

Я выдохнула так, будто до этого не дышала.

— Поняла!

Торен вскочил:

— А я?!

Папа посмотрел на него.

— А ты остаёшься с мамой. Ты мужчина в доме.

Торен расправил плечи, потому что мужчина в доме звучало гордо, хотя он всё равно был обижен.

— Ладно, — буркнул он. — Но привези мне нож.

— Привезу тебе… — папа прищурился, — ленту для сверла. Учиться будешь.

Торен взвыл, мама хлопнула его по плечу, и на секунду всё снова стало обычным.

А у меня внутри горело.

В ту ночь я почти не спала. Тело Линны вертелось, как перед праздником. Я представляла город: каменные дома, лавки, керамика, люди в другой одежде. И где-то глубоко взрослая часть меня тихо думала: а вдруг там есть что-то, что поможет мне… вспомнить? Или наоборот — отпустить окончательно?

Утром папа запряг лошадь, уложил в телегу мешок с товаром и список покупок. Мама завязала мне на шее шнурок с маленьким деревянным знаком — не храмовым, а нашим, папиным: маленький гладкий кружок, который он вырезал и сказал:

— Чтобы не потерялась.

Я залезла в телегу, прижала к груди мешочек с яблоком и маленькой керамической мисочкой “на удачу” — глупо, по-детски, но мне так было спокойнее.

Папа сел рядом, щёлкнул поводьями.

— Поехали, воробей, — сказал он.

И мы поехали в город.