Линна: Новая жизнь

Глава 38. Домой с псом

Дорога обратно была длиннее, чем туда. Не потому что город отодвинулся — потому что мы возвращались медленнее.

Пёс шёл рядом с телегой, и папа не давал ему забегать вперёд: держал верёвку коротко, чтобы тот не кинулся под колёса и не напугался. Пёс спотыкался, иногда останавливался, как будто силы кончались, потом снова делал шаг — упрямо, молча.

Я сидела на краю телеги и смотрела на него так, будто если я отвернусь, он исчезнет.

— Не глазей, — буркнул папа. — Лучше думай, чем кормить будешь.

— Я… я придумаю, — сказала я.

Папа фыркнул:

— Придумаю. Он не домик.

Я кивнула. Я и сама это знала. Но сказать я не знаю было страшно. Потому что если я признаюсь, что не знаю, папа может решить, что я не справлюсь.

Мы остановились у ручья на привал. Папа дал лошади воды, мне — кусок лепёшки, а псу… псу я отломила маленький кусочек и протянула на ладони.

Пёс понюхал. Сначала не поверил. Потом осторожно взял губами, не кусая пальцы, и проглотил так быстро, будто боялся, что передумают.

У меня защипало в груди.

— Видишь, — сказал папа, наблюдая. — Голодный. Но не злой.

— Он хороший, — прошептала я.

— Пока, — ответил папа. — Хороший будет, если вы его не испортите.

Мне захотелось возмутиться, но я промолчала. Потому что папа был прав: животное — это работа. А работа у нас всегда была настоящая.

Когда мы подъезжали к деревне, солнце уже клонилось. Дым из труб тянулся низко, как будто деревня готовилась к ночи. Я увидела наш дом и почувствовала облегчение — такое, будто я держала дыхание весь день.

Мама вышла на порог ещё до того, как мы подъехали. Она всегда так делала, когда папа уезжал: будто дом сам чувствовал, что его часть возвращается.

Она увидела телегу, увидела меня — и только потом заметила верёвку в папиной руке.

— Ранн… — сказала она осторожно. — Это что?

Папа буркнул:

— Это то, что твоя дочь купила.

Мама перевела взгляд на меня. На мои грязные ботинки. На моё слишком довольное лицо. На пса — худого, с торчащими рёбрами.

— Линна, — сказала мама тихо. — Зачем?

Тело Линны тут же захотело оправдаться. Заплакать. Сказать он жалкий. Но я вспомнила, как папа говорил про город: сначала думай.

— Он… он умирал, — сказала я честно. — Я не смогла оставить.

Мама закрыла глаза на секунду, как будто считала до трёх. Потом открыла.

— Он может принести блох, — сказала она. — И болезни. И грязь.

Я кивнула.

— Я буду мыть, — сказала я быстро. — Я буду кормить. Я… я всё буду.

Папа фыркнул:

— Опять всё буду.

Мама посмотрела на пса внимательнее. Пёс не рычал. Не тянулся. Просто стоял, опустив голову, и дрожал — не от злости, от слабости.

— Ладно, — сказала мама наконец. — Но жить в доме он не будет. Сначала — в сарае. На соломе. Я посмотрю, что с ним.

Торен вылетел из сеней, как стрела, и замер, увидев пса.

— Ого! — выдохнул он. — Это наш?

— Мой, — автоматически сказала я.

Торен посмотрел на меня, потом на пса, потом на папу.

— Тогда он будет охранять мой гарнизон! — заявил он.

— Он будет охранять, чтобы ты не лез к нему, — сказала мама.

Торен надулся, но тут же подошёл ближе и присел на корточки.

— Привет, — сказал он псу. — Ты как солдат, только живой.

Пёс поднял голову и посмотрел на Торена. Потом медленно, осторожно махнул хвостом — один раз.

Торен расплылся.

— Он меня любит! — прошептал он восторженно.

— Он тебя нюхает, — сухо сказала мама, но я видела: ей стало чуть легче.

Когда мы занесли покупки в дом, папа разложил соль, железо, ткань. Мама проверяла всё, как всегда: не сырой ли мешок, не порвано ли.

Я дождалась момента, когда Торен перестал крутиться вокруг пса, и позвала его к столу.

— Торен, — сказала я.

Он подошёл настороженно:

— Что?

Я достала ножик. Маленький, аккуратный, с крепкой ручкой.

— Это тебе, — сказала я и добавила, как папа велел: — За работу. За ярмарку. За то, что ты… наш показчик.

Торен замер. Потом медленно взял ножик, как будто боялся, что он исчезнет.

— Настоящий… — прошептал он.

Папа сказал строго:

— Только режь под моим приглядом.

— Под твоим! — тут же согласился Торен, даже не споря.

И вдруг — совсем неожиданно — Торен посмотрел на меня и сказал тихо:

— Спасибо, Линна.

Не круто, не я заслужил. Просто спасибо.

Я почувствовала, как у меня внутри становится тепло. Потому что это был подарок не чтобы помириться. Это был подарок как признание: мы команда.

Вечером мама принесла в сарай тёплой воды, кусок мыла и старую тряпку.

— Будем мыть, — сказала она.

Пёс сначала дёрнулся, но папа держал верёвку спокойно, а мама действовала уверенно. Она отмывала грязь, вычесывала свалявшуюся шерсть пальцами, проверяла уши, лапы, живот.

— Худой, — сказала она. — Глисты, скорее всего. И блохи. Но глаза живые.

Папа буркнул:

— Значит, вытянем.

Я сидела рядом на корточках и смотрела, как пёс становится чуть менее серым и чуть более настоящим.

— Как его зовут? — спросил Торен, который не выдержал и тоже пришёл.

Я посмотрела на пса. Он посмотрел на меня.

И вдруг мне захотелось назвать его так, чтобы это было простое слово, домашнее, не “геройское”.

Я посмотрела на пса. Он поднял голову и уставился на меня — устало, но внимательно, будто ждал решения.

Мне хотелось простого имени. Домашнего. Такого, чтобы звать легко, чтобы не стыдно при людях, чтобы не звучало ни страшно, ни умно.

— Бим, — сказала я.

Торен сразу оживился:

— Бим! Это как… как быстрый!